, – Ну что, годится это для реализации? – спрашивает Мишка и стирает пузыри с намокшего бинта.

– Вроде нет, – неуверенно отвечает фин. – Не похоже.

– Вот так же и худсовет думает, – говорит Мишка. – Бери, пиши: обнаружена продукция, для сбыта и реализации не предназначенная… Пиши, пиши!

Фин сует карандашик и коробочку-слюнявку в крепления и захлопывает свой прекрасный планшет довоенной еще, настоящей кожаной выработки.

– Ладно, – говорит он Валятелю. – Выскочил.

– Выручил меня художественный стиль…

– Но все равно вашу лавочку прикроем, – со сдержанной угрозой продолжает кавалерист. – Налоги с нового года увеличатся. А у вас тут еще эти – станки с электроприводом.

– Они и от ноги будут работать. У меня их две.

– Все равно. Не выдержит ваш Петрович. А то создали, понимаешь, целую артель. – Он бросает взгляд на Димку. – Незаконные приработки.

– Почему незаконные? Не сами, что ль, работаем?

– Сами не сами, а частный сектор. Распустились за время войны. Особенно на этой Инвалидке. Ликвидируем, будь уверен.

Мишку только заведи! До чего же это был, наверно, горячий на разговор малый – когда челюсть хорошо ворочалась, не на шплинтах, и язык был не укороченный, и зубы на месте, и мокрые бинты не мешали.

– Ликвидаторы! – машет своими ручищами Валятель. – Взялись, а? Как будто мы не для людей стараемся. Да эта кустарщина в войну знаешь как выручала всех! Потому и разрослась Инвалидка, что людям была нужна. Частный сектор – это кто наворовал! Кто иголок где-нибудь в Германии натырил чемоданами, а потом на них миллионы нажил. Или там сульфидина набрал втихую в аптеках и на болезнях нажился. А мы – мозолями, мы живым делом и не по своей охоте занялись.

Фининспектор оборачивается уже на выходе. Он стоит в дверном проеме, явно любуясь своей строгой статью и подражая кому-то: в длинной, почти до пят, шинели, военной фуражечке, неподкупный и суровый страж порядка.

– Инвалидов разместим по, учреждениям, – произносит он строго, как будто его маленькая районная власть распространяется на необъятное пространство. – И буржуазное предпринимательство к ногтю. Развели вокруг. Куры, кабанчики, козы, даже коровы. Видно, слабый налог. Частный элемент – и где? В столице! Позор!

– Ха! – кричит Валятель сквозь душащую его мокроту, фыркает, как морж, откашливается. – Ха! А ты когда-нибудь кабанчика выкармливал, ты теленка вырастил, а? Ты этого труда хлебнул, когда вставать ни свет ни заря, когда ни отпуска, ни продыха, потому что оно живое и требует тебя ежечасно? Ты в землишке поковырялся не разгибаясь? Да эти бабки, что на рынке сидят, на своих кастрюлях со щами, они знаешь сколько народу подкормили, а? Ведь на Инвалидке ты за рублик можешь миску горячего похлебать, да еще с мясцом! Это тебе что, в убыток, для такого тощего, как палка? Дешевле мороженого, заметь! А ты, может, или я, мы этими щами живы. А ты бабке в карман глядишь – и все тут!

Фининспектор все еще высится в дверях. Видно, у него не первый спор с Мишкой, и сознание того, что этот парень изуродован пулей в то время, как он, налоговый работник, носит лишь свою довоенную болезнь, призывает к снисходительности, даже, может быть, к желанию вернуть этого заблудшего на истинный путь.

– Несознательность! – чеканит фин. – Не понимаешь ты, что у меня политическое дело, государственное, а не просто контроль. Читать надо труды или просто газеты. Сельское хозяйство скоро переведут на промышленную основу. Фермы будут – как цеха. На полях сплошная автоматика. Все население будет – как рабочие. Всем – одинаковое вознаграждение. Жить в агрогородах, а деревни с этими личными сараюшками, с частнособственническими остатками – под корень.

– Было, уже было! – взрывается Мишка. – Мечтать легче, чем справиться с бедностью. Ты сам-то давно из Москвы выезжал? Деревню видел? Какие агрогорода? Откуда?

– Да, надо мечтать, – отвечает фин горделиво. – Мечтать! Ты, фронтовик, погряз в этом хламе!… – Он указывает на станочки, поделки, опоки. – Ты в рубликах этих потерялся. Ты думаешь, мне легко на четыреста восемьдесят в месяц, а? Да меня бы эти частники озолотили бы, стоит глазом моргнуть. Но – держусь!…

Он продолжает почти проникновенно, делясь с Мишкой своим, выстраданным, снизойдя к его темноте:

– Трудно! Да, трудно, фронтовик! Мечта меня держит! Через несколько лет зальют всех молоком, а щи – пожалуйста, в кубиках. Растворил – аромат, все необходимые вещества. Да что угодно будет. Все! Разве бабки это обеспечат? При чем здесь бабки? Отстал ты от времени, отстал!

И уходит, аккуратно закрыв за собой дверь.

Мишка машет руками, как крыльями.

– Ну расписал, ну расписал! – со свистом и бульканьем бросает он. – Вот тип. Экспериментатор! И ведь действительно для себя ничего не хочет, а только лучшей жизни для всех. И откуда они знают, как народ хочет жить? Как можно по теории рассчитать, как пойдет жизнь, по какому руслу? И это он про сто восемьдесят миллионов, самых разных, со своими языками и навыками. Да ты сначала хоть один райончик возьми и проверь, можешь ли райскую жизнь наладить и захотят ли этого люди? А если, скажем, этой бабке нравится щи варить и людей кормить, если ее не только рублик манит? Да не хочет она твоих кубиков, не хочет!