Хай закончил. Он подписал последний приказ, и огонь в нем угас. Только тогда Мармон понял, до чего измучен этот человек. Хай пошатнулся. Все его тело, казалось, съежилось под бременем усталости.

Мармон вскочил и подошел к Хаю. Тот отвел протянутую руку и постарался собраться с силами.

– Мне нужно в Опет, – он говорил, как пьяный, и стоял, держась за угол стола. – Какой сегодня день, Мармон? Я утратил счет дням.

– Седьмой день праздника, избранник богов.

– Праздника? – Хай тупо посмотрел на него.

– Плодородия Земли, – напомнил ему Мармон.

– Да, – Хай кивнул. – Я не думал, что уже так поздно. У тебя есть боевой слон, чтобы отвезти меня в Опет?

– Нет, избранник богов, – с сожалением ответил Мармон. – Здесь нет слонов.

– Придется идти пешком.

– Сначала тебе надо отдохнуть.

– Да, – согласился Хай. – Надо. – И позволил отвести себя в спальню. Падая на ложе, он спросил Мармона: – Сколько отсюда до Опета?

– Если идти быстро, шесть дней. Пять, если лететь.

– Я полечу, – сказал Хай. – Разбуди меня на рассвете. – И тут же уснул.

Мармон смотрел на спящего со странным чувством. Он восхищался великим сердцем этого маленького человека, завидовал энергии, которая всегда выделяла жреца среди окружающих, и радовался, что в час такого бедствия их поведет Хай Бен-Амон.

Тут он вспомнил о вестнике из Опета, молодом воине из легиона Бен-Амона, который накануне прибыл в крепость со срочным донесением верховному жрецу. Мармон подумал немного и решил до утра не тревожить спящего.

На рассвете Хай проснулся, перекусил, умастил тело. Через двадцать минут в сопровождении пятнадцати легионеров он пробежал через ворота крепости, и только когда они исчезли в темном и молчаливом лесу, Мармон снова вспомнил о юном гонце.

Он хотел послать вестника вслед за Хаем, но понял, что никакой скороход его не догонит. Резвость ног Хая тоже вошла в легенду.

«Все равно он скоро будет в Опете», – подумал Мармон. И по стенам крепости ушел в дальний угол, к лесу. Здесь он стоял до наступления темноты, глядя на беспокойный север и гадая, скоро ли нагрянет враг.

Божественный Совет явился в комнату Танит на утро девятого дня праздника Плодородия Земли. Первой шла верховная жрица, хрупкая и нерешительная, с виновато бегающими глазами.

– У нас радостная новость для тебя, дитя мое, – сказала она Танит, и та быстро села на ложе. Сердце у нее екнуло. Может, Великий Лев изменил свое решение?

– О угодная богине, – прошептала она, и на глаза у нее навернулись слезы. Утрата ребенка подорвала ее душевные силы, и Танит часто плакала.

Верховная жрица что-то забормотала, не глядя на Танит, не смея посмотреть ей в глаза, и сперва Танит удивилась. Она не понимала этого разговора о прецедентах и законах веры, но взглянула на сестру Хаку – и увидела ее злорадное и похотливое лицо, жестокий огонь в глазах.

И поняла, что отсрочки смертного приговора не будет.

– И вот в своей великой мудрости царь избрал тебя, оказав тебе великую честь: ты понесешь вести Опета богине.

Они пришли не освободить ее, а скрепить приговор. Сестра Хака улыбалась.

– Поблагодари же царя, дитя мое. Он дарует тебе вечную жизнь. Ты будешь жить в славе рядом с богиней, ты будешь вечно принадлежать ей, – говорила верховная жрица, а остальные хором подпевали:

– Хвала Астарте! Хвала Баалу!

Верховная жрица продолжала:

– Ты должна подготовиться. Я пришлю Айну тебе в помощь. Она хорошо знает тропу вестников, ибо сопровождала многих избранных. Не забывай молиться, дитя мое. Молись, чтобы богиня приняла тебя.

Танит смотрела на них, бледная и испуганная. Она не хотела умирать. Ей хотелось крикнуть: «Пощадите. Я так молода. Я хочу немного счастья, еще немного любви перед смертью».

Божественный Совет вышел из комнаты, оставив ее одну. Только теперь слезы покатились из ее глаз, и она вслух воскликнула:

– Хай, приди ко мне! Прошу, приди!

Хай барахтался в вязком темном болоте зыбкого сна, и в ушах его еще звучали крики. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, где он и что разбудивший его ужас ему привиделся.

Он лежал в редкой тени дикой смоковницы, сквозь ветви ему был видно положение солнца. Они проспали всего час. Ноги у него налились свинцом, тело оцепенело и обессилело от двух дней почти непрерывного быстрого движения.