Не только немецкую классическую, но и всякую созерцательную философию Белинский критикует за ее отрыв от жизни, за то, что она является «книжной философией» и производит только «школьные партии». Он презрительно отзывается о философе, который на кафедре «Промефей», герой истины, «а в жизни — это человек… живущий в ладу со всякою действительностию». Удивительно ли, спрашивает критик, что жизнь так же не хочет знать философию, как и она не хочет знать жизнь (см. 3, 6, 384).

Внимание Белинского привлекают новые лица в философской жизни Германии — последователи Гегеля. В 1841 г. он писал Боткину, имея в виду в первую очередь немецкого теоретика искусства Г. Т. Рётшера, принадлежавшего к правому крылу гегельянцев: «Пигмеи все эти гегелята» (3, 12, 54). Теперь в своей «Истории Малороссии» он говорит с большим сочувствием о левом гегельянстве как о философии возмужавшей, окрепшей, возвратившейся к жизни. «Начало этого благодатного примирения философии с практикою совершилось в левой стороне нынешнего гегелианизма. Примирение это обнаружилось и жизненностию вопросов, которые занимают теперь философию, и тем, что она оставляет понемногу свой тяжелый схоластический язык, доступный одним адептам ее, и тем, что она возбудила против себя ожесточенных врагов уже не в одних школах и в книгах. Теперь уже это не школьная, не книжная философия, знающая только самое себя и уважающая только собственные интересы, холодная и равнодушная к миру, которого сознание составляет ее содержание» (3, 7, 50). Эти высказывания Белинского о левых гегельянцах являются переработкой мыслей Энгельса из его сочинения «Шеллинг и откровение», конспективно изложенных В. П. Боткиным во вступлении к статье «Германская литература».

Белинского привлекают революционные и атеистические выводы, которые младогегельянцы делали из философии Гегеля. Он противопоставляет «правой стороне гегелизма» левую его сторону, которая «свой прогресс полагает в живом примирении философии с жизнию, теории с практикой» (3, 8, 502). Положительное отношение Белинского к младогегельянцам не означает, что по своим взглядам он был близок к ним. В отличие от них он уже перешел к материализму, а его революционные и атеистические воззрения были гораздо более последовательны, чем у этих идеологов радикальной немецкой буржуазии.

Большое влияние на формирование материалистической концепции Белинского оказала книга Фейербаха «Сущность христианства». П. В. Анненков в своих воспоминаниях особо отмечает большое впечатление, произведенное книгой на Белинского, для которого был сделан перевод нескольких ее глав (см. 4, 274). Все это не значит, однако, что основной причиной перехода критика к материализму было сочинение Фейербаха, как утверждали многие авторы, писавшие о Белинском. Этот переход нельзя представлять как единичный акт, происшедший под влиянием внешнего толчка; он совершался постепенно.

Воздействие философии Фейербаха на Белинского обусловило некоторые общие черты их материализма, и прежде всего наличие антропологических моментов. Но кроме этих общих черт в философии двух мыслителей имеются и существенные различия. В отличие от Фейербаха Белинский, порвав с идеализмом Гегеля, остался диалектиком. Изживал он постепенно и элементы антропологизма в своем материализме. Хотя в области социологии критик остался идеалистом, все же он высказал ряд материалистических суждений об обществе и попытался соединить материализм с диалектикой.

Большим преимуществом Белинского перед Фейербахом была действенность его философии. Еще в 1841 г. он писал Боткину: «Я теперь совершенно сознал себя, понял свою натуру: то и другое вполне может быть выражено словом Tat [8] , которое есть моя стихия» (3, 12, 13–14).

Переход критика к материализму, как и вся эволюция его философских идей, совершался под влиянием практических проблем русской действительности. Герцен, называя Белинского «мощной, гладиаторской натурой», писал о нем: «Для него истины, выводы были не абстракциями, не игрой ума, а вопросами жизни и смерти… В каждом его слове чувствуешь, что человек этот пишет своей кровью, чувствуешь, как он расточает свои силы и как он сжигает себя»… (18, 7, 236, 238).

То, что переход Белинского от идеализма к материализму не был единичным актом, подтверждается постепенным нарастанием материалистических тенденций в его философии. Еще в 1840 г., обратившись к разработке педагогических проблем, он вслед за Дидро признает существование в человеке природных задатков, толкуя их материалистически. «Всякий человек, — пишет критик, — еще не родившись на свет, в самом себе носит уже возможность той формы, того определения, какое ему нужно. Эта возможность заключается в его организме, от которого зависит и его темперамент, и его характер, и его умственные средства, и его наклонность и способность к тому или другому роду деятельности, к той или другой роли в общественной драме — словом, вся его индивидуальная личность» (3, 4, 80). Отвергая представление о душе младенца как о tabula rasa, Белинский считает, что воспитание «должно быть помощником природе — не больше» (3, 4, 83). Здесь уже ясно видны материалистические элементы, связанные с антропологическими представлениями.

В 1843 г. Белинский, осуждая «односторонности» материализма и идеализма, пишет: «…в понятии о природе человека существуют преданные отвлечениям идеалисты, которые за душою не замечают организма, и материалисты, которые за массою тела не могут провидеть душу» (3, 6, 587). В работе «Общее значение слова литература» (вероятно, в 1844 г. [9] ) Белинский высказывается уже в явно материалистическом духе: «На образование субстанции народа имеют большее или меньшее влияние географические, климатические и исторические обстоятельства; но тем не менее очевидно, что первая и главная причина субстанции всякого народа, как и всякого человека, есть физиологическая, составляющая непроницаемую тайну непосредственно творящей природы» (3, 5, 638).