В первый же день моего прибывания в трюме, у меня стянули то немногое, что я взял с собой. Я даже наблюдал за тем, кто это сделал, но никому ничего не сказал. Нет ничего недостойнее и глупее, чем быть рыбёшками, борющимися между собой в пасти у кита. Какие-то там вещи не стоят ни рубцов на спине вора, ни, тем более, кровавой драки до смерти между обитателями корабельного чрева. Выйдя благодаря доктору Родмеллю на понтик, я сразу убедил капитана и офицеров перестать выслушивать доносы. И так всем известно, что это самый простой путь расположить к себе вышестоящих. Табак, припрятанный сахар, украденный кусок хлеба из камбуза, глухой ропот против боцмана — всё это бесценный инструмент в борьбе за вознаграждение со стороны руководства. С другой стороны, это рискованно: ведь так просто получить в темноте какой-нибудь железкой по кумполу и сгинуть за фальшбортом.

Такое поведение вполне объяснимо: это абсолютно нормально — предавать и лгать, когда ты в аду, каждый такой поступок приносит миг облегчения. Никаких проповедей и наставлений; чтобы иметь право читать мораль, нужно там очутиться и изведать все на собственном опыте. А если ты там побывал, то будешь готов на всё, лишь бы только не попасть в камеру разгерметизации или в колодки; ты скорее сожрёшь живьём собственного брата, как бьющегося между зубами краба в японском ресторане, коих пруд пруди, тем паче в Австралии.

Эти стервятники из кожи вон лезут, чтобы сделать нас бесхребетными, согнуть нас в бараний рог и раздавить позвоночник. Они всеми силами пытаются нас сломить и сделать себе подобной падалью. И именно чтобы этого избежать, мы не должны поддаваться. Лучше быть забитым до смерти, как сбежавшие из Коттерна и пойманные Умберто Джоко, Дахау, номер 53694, и Марио Морандуцци, номер 54081, чем стать их палачом, как Массимо Грегорини, трижды капо, верная немецкая овчарка, в прошлом человек, хотя в последнем утверждении я не уверен. Нет, лучше пусть тебя разорвут эти твари, чем ты станешь питающейся мясом своего умирающего товарища гиеной. Твоя твёрдая кость обязательно встанет у них поперёк горла, как меч, как глатаемый иллюзионистом огонь: его тело горит изнутри, лопаются кишки. Просверливающий землю крот. Восставшая из грязи революция. Взошедшее вновь на небосклон Солнце.

Мне же совсем не жаль быть Солнцем, но заходящим за горизонт. В столовой полно ароматного рома. Я прошу вас, доверяясь необъятному морю, как и приличествует, отдавайте ему всю душу.

Пить и молиться, стоя на коленях пред пустынными морскими просторами. Слать домой письма было бы всё равно, что испещрять бумагу каракулями, кричать в пустоту, уродуя молчание. Хукер сообщил мне, что Мари в Эдинбурге, она думает, что я навсегда уехал в Южную Америку, или что я утонул, в общем, она поняла, что больше никогда меня не увидит. В моём сердце наступил покой. Ржавый якорь отцепляется от дна, на котором совсем скоро вновь будут расти нежные и чистые водоросли. В открытом море потрясающе свежий воздух. Туманный Альбион и скалистые берега Дувра остались далеко позади.

Пересекать ночь, переплывать море. И не как альбатрос с искривлёнными крыльями, а как парящий над пропастью змей. Будто поезд, он устремляется в темноту тоннеля: в окнах горит свет, извивается его чешуя, пробиваясь сквозь сумерки, перфорируя мрак. В его желудке полно потерпевших кораблекрушение, но длиннотелый и проворный монстр — поражающая без осечек торпеда. Триест — Рим — Франкфурт — Ганновер — Бремерхафен. Путь длится долгими днями и ночами, особенно ночами. Я выглядываю из иллюминатора: так сложно спать, когда вас так много сгрудилось в одном купе, составе, трюме, бронированном вагоне…

Скитальцы, как каторжники: виновные и бездомные. Кругом черная вода. На мгновение светом освещаются кроны деревьев, верхушки столбов, подводные флуоресцентные кусты, спящие дома, затонувшие каркасы судов. Огромная рыба-луна растворяется в ещё более терпкой и мглистой, чем сама ночь, небесной пене.

Тебя уводят, увозят… Сердце в груди сжимается, и тебе хочется говорить, рассказывать. Щепотка раздробленных историй, развеивающийся в морском воздухе песок. Очень полезно говорить, когда вода подступает к самому горлу, даже если слова превращаются в непонятное булькание и захлёбывание. На поверхность поднимаются, а затем лопаются пузырьки, вышедшие изо рта нырнувшего перед тобой. На море ты обязан топить женщин, насильно опуская под воду девичьи головки. Этого нельзя было делать только в Педочине, так как там действовала система деления на мужскую и женскую половины.

Произнесённые в потёмках слова, застрявшие в сети, а потом пропавшие в водовороте рыбёшки. В набитом до отказа такими же, как ты, сонными до полусмерти, но при этом бодрствующими людьми, вагоне, ты можешь признаться в любом бесчестии, реальном и выдуманном. Чувствовать себя собранным в трюме корабельным мусором сродни удовольствию. Запрещено выбрасывать отходы за борт, нельзя нырять ночью, кидаться во мрак. Запрещено пересекать границы преисподней и осквернять божественность Ники Самофракийской, профанировать чудовищные тайны богов, недоступные смертным. «Петь же о них нам не должно [62] ». Однако же доставляет некое злорадное удовлетворение раскрывать все невысказанные секреты в непроглядности трюма неизвестно куда везущего тебя корабля: ты не видишь лиц, святотатство и кощунство анонимны, и рассказываешь обо всём, что когда-либо видел и чего видеть не должен был, если бы во главе мира действительно стояли светозарные боги Олимпа, а не древнейшие божества Никта и Эреб из царства мёртвых. «Эребус» и «Террор» — так назывались последние отбывшие из Хобарта в антарктическую ночь корабли во главе с командором Россом. Каждый повествует свою историю становления, взросления, сексуальной инициации, эпизоды пережитой жестокости и увиденной когда-либо смерти. На Самотраки аргонавты слышат крик Великой Матери, насилуемой и оплодотворяемой змеем, и становятся свидетелями рождения бога, трепета его стенаний, среди крови и гула клокочущих в темном туннеле волн.

Тайна, которую нельзя раскрыть, гнусна и банальна. Мужчиной тебя делает ритуальное прикосновение к грязным сумеркам, тлетворным испарениям болот Стикса, когда ты замечаешь происходящую подлость и тут же свершаешь её сам, когда песок, из которого ты мальчиком строил замки на пляже, затвердевает и становится твоим сухим и инертным сердцем. В прославлении неописуемых тайн Самотраки сказано, что новорожденный священный телёнок, а, может быть, ягнёнок, Загрей разорван на части преданными триединой Богине-Матери разнузданными демонами. «Быстро быков закололи товарищи, шкуры содрали, туши потом разрубили, священные бёдра отсекли <…> на сучьях горящих стали сжигать [63] ». Так написано.