В Хобарте я наблюдал много казней. Сто пять, если быть точным. Для сэра Джорджа Артура публичные казни — ровно как уборка улиц — шаг к цивилизации. Я всегда ловлю последние слова осуждённых и издаю их, разумеется, с моими изменениями, отредактированные. В Хобарте дела с публикациями обстоят плохо, поэтому приходится доставлять удовольствие губернатору, который хочет, чтобы преступники, терроризировавшие колонистов, на эшафоте предстали раскаявшимися и запуганными перед лицом неминуемой смерти, — так народ поймёт, что это всего лишь жалкие трусы, и перестанет их бояться.

Опускаю описание мужества, с которым приветствуемый публикой, что видит в нём мстителя, Мэтью Бреди взошёл на плаху. Или же легкомысленная песенка Брайта: «Любовь моя, ниже, ниже, всё ниже…». Не говорю и о ругательствах и оскорблениях короля Джеффрисом, умолчу и об Уильяме Таффертоне, что накануне казни пытался продать по отдельности ногу и сердце двум разным хирургам и даже получил от них денежные ассигнации, которые тут же спустил на ром, отмечая свой уход со сцены, близкую свадьбу с прелестной невестой. Пришлось, однако, зафиксировать поведение Перри, который сперва отчаянно молился, а затем, встретившись взглядом со своим палачом, умудрился наложить в штаны и заблевать всё вокруг: преисполненный отвращения палач надавал тому оплеух, а Перри, повалившись на колени, чуть было не отправился к праотцам пару минутами раньше положенного.

Когда кориолисовы силы тянут тебя сюда, в южное полушарие, и заставляют кружиться вокруг сливной дыры мира, нужно как-то выходить из этого положения. Я пытаюсь что-то сделать благодаря своим старым связям: преподобный Кнопвуд или великий геолог Адолариус Хамфри. Так или иначе, мы же вместе прибыли сюда первым кораблём, вместе создали этот мир. Должен же их как-то тронуть тот факт, что я очутился среди каторжников? И действительно, они пишут Его Превосходительству ходатайство о моём помиловании.

Хамфри ныне на высоком посту в полиции и не занимается больше скалами и измерениями возраста Земли. Полноте, миллионом лет меньше или больше, какая разница? Посмотрите на меня: я не знаю своего возраста. Двести семнадцать? Восемьдесят семь? Или сколько? Да вы и сами не знаете, вы умеете только щёлкать меня своими фотоаппаратами, пытаясь разгрести кашу в мозгах, тупьё. Жизнь, история, лицо человека — это же совсем другое. Старость и молодость отражаются на физиономии людей так же, как солнечный свет отражается на Земле, как Солнце, которое всё закатывается и вновь восходит. Ещё Хамфри сообщает губернатору о бесценности обладаемой мною информации. В моменты откровенных разговоров с нужными людьми я узнал о подковёрных играх, направленных на ниспровержение колониальной кредитной системы, что способно вызвать панику. Сэр Джордж колеблется: из Лондона до его сведения довели, что я опасный субъект. Оно и верно: опасен для себя самого.

Компания нацелена на освоение лежащих к северо-западу острова территорий. Некоторые гавани и устья рек уже известны, но сама суша остаётся неизведанной. Три тысячи шестьсот квадратных метров земли, сто миль береговой линии Басского пролива от Порта Сорелл до мыса Грим, восемьдесят — океана, от мыса Грим до Пиман Ривер.

Само собой, организация экспедиции была моей инициативой: как каторжник я стою всего шесть пенсов в день, плюс крыша над головой да пропитание, и если бы со мной что-то произошло, это ни для кого бы ни стало проблемой, никогда и не было, впрочем. Пятьдесят миль в неделю, под ливневыми дождями, по покрытым грязным снегом горам, проваливаясь в ямы, с семьюдесятью фунтами груза на голове, кроме того, я сам и шпага, восемь фунтов. Со мной двое спутников — каторжник Марк Логан и чёрный Блэк Энди. Они не понимают, куда и зачем я их тащу, но мне нравится идти по тропическим лесам и периодически ощупывать рукой эфес. Последние в этих местах аванпосты белых, остерия «Брайтон», овчарни капитана Вуда, земля, на которой отважный банкрот Кемп построил свою империю, королевство Данна, бушмены, наводящие ужас на немногих оставшихся колонистов, длящиеся днями и ночами проливные тропические дожди… Вскоре ты просто перестаёшь замечать, что промок до нитки: тюлень же не чувствует себя мокрым в воде.

Нарисованные под дождём полуразмытые карты: разливающиеся и тут же послушно возвращающиеся в лоно реки потоки появляются то тут, то там на нашем пути, уровень воды доходит до пояса, но на карте уже нарисованы улицы и набережные завтрашнего дня. Ус и Шеннон впадают в Дервент, Тамар течёт до Лончестона. Творить Историю, и революцию тоже, — значит, сначала навести порядок в джунглях, проложить тропы и построить на непролазных болотах дороги.

Мне в голову пришла одна книга по географии, первая книга о Земле Ван Димена. Можно было бы подзаработать, дав горе, которую мы уже сколько дней пытаемся преодолеть, название Монте Йоргенсен. Вода поднимается, я соскальзываю, под весом груза и шпаги я сразу иду ко дну, река ревет, в горло заливается вода, я её выплёвываю; я сам, как полноводная река, заливающая всё вокруг, я акулья пасть, я темнота воронки от пули в моей голове, чёрный шар невыносимо ослепляющего солнца. Всё почти закончилось, но чья-то рука меня тянет наверх, на берег: Блэк Энди, его чёрные пальцы у меня во рту, в ушах рокот волн. Энди размыкает мои губы и заставляет меня дышать, из меня, точно из источника, вырываются фонтаны воды, шум и эхо в моей голове затихают, возобновляется спокойное течение. Лёгкий ветерок. Я открываю глаза, мир восстанавливается, части мозаики собираются вновь: деревья, берега, шалаш, чёрное лицо Энди, его белозубая улыбка.

Гора упрямо не поддаётся, вздымаясь преградой, но мы находим просеку, выследив кенгуру. Мы шли по его следам, а затем наши собаки его загрызли. Поедая кусок жаренной на с трудом зажженном во влажной сельве огне кенгурятины, я заключаю, что продвижение вперёд равносильно самоубийству. Прокладывая себе путь вперёд, мы орудуем штыками и топорами, валим деревья и вырубаем кустарники. Обглоданные временем кости в маленькой долине заставляют наших псов рычать. Клыки и хищные клювы освежевали трупы и отбелили эти кости. Возможно, кто-то вспомнит, что были такие Диксон, Ревер и Стин, три оставшиеся здесь навсегда беглеца, ставшие пищей для зверей. А может, и не только для них: на костях видны следы от ножа, — должно быть, те трое поцапались и сожрали друг друга, по очереди, сначала двое одного, затем один второго. Человек, в каком бы жалком состоянии он ни был, — весьма почтенная порция. Ну, а последний выживший достался койотам и чёрным грифам, после чего муравьи довершили дело.

На мысе Сэнди мы встречаем туземцев. Их предводитель — женщина. Они качаются на волнах на своеобразных катамаранах. Женщины обнажены. Мужчины в знак мира складывают перед нами копья.

А вот на ферме Росса чёрные, из-за того, что их обокрали, подняли бунт и убили одного шотландца, зато потом белые положили черт знает сколько чёрных. Жить, убивать. Зачем Энди не дал мне утонуть? Я долго смотрю в его глаза. Думаю, он уже осознал свою ошибку. Как бы то ни было, я обязательно напомню ему об этом при случае.