– Бери, – без колебаний заявил Мункэ. – Честное слово, если согласишься, можешь забрать хоть всех цзиньских писцов, оставшихся в Каракоруме. Я позабочусь, чтобы наша семья достигла высочайшего положения. Клянусь, мир узнает наши имена.

Хубилай внимательно рассматривал карты. Кайфын стоит рядом с Желтой рекой. [17] Память подсказывала, что та равнина то и дело затапливается. Местность густонаселенная; Мункэ наверняка ждет, что он выберет эту местность. Чжэнчжоу же севернее, почти на границе с монгольской империей. Крупных городов там нет. Эх, Яо Шу бы сюда, чтобы посоветовал…

– С твоего позволения выбираю Чжэнчжоу, – наконец объявил Хубилай.

– Меньшую из областей? Ее недостаточно. Отдаю тебе… – Мункэ провел пальцем по карте. – Хуйамынь. Там поселения огромные, брат, размером чуть ли не с ханство. Будет получаться – будут и другие земли. Не говори, что я не щедр!

– Ты дал мне больше, чем я надеялся, – искренне проговорил Хубилай. – Хорошо, брат, вот тебе моя клятвы. Я попробую стать таким, как хочешь ты.

Он протянул руку, и довольный Мункэ ее стиснул. Братья удивили друг друга силой рукопожатия.

Весной народ собрался в долине Аврага, на родине предков. Старики еще помнили, как Чингисхан объединил там племена, заменив родовые туги копьями с белыми конскими хвостами. Долина Аврага бескрайняя и почти идеально плоская – в любом направлении обзор открывается на многие мили. Ручей там лишь один, и Мункэ напился воды в том месте, где много лет назад мог стоять его дед.

Бату явился из своих урусских владений с почетным караулом, точь-в-точь как Джучи, его отец. Он сильно расстроился, увидев Сорхахтани слабой и исхудавшей. Кашель, терзавший ее, с каждым днем усиливался. Болезни сменяли одна другую, и Хубилаю порой казалось, что мать держится лишь на желании увидеть восхождение Мункэ на ханский престол.

С запада явился Байдур, сын Чагатая. О его богатстве говорили и золотые украшения, и добрые кони, и многотысячная стража. Арик-бокэ, как ханский наместник, растянул прибытие гостей на два месяца. Царевичи и военачальники приезжали один за другим и разбивали лагерь. Вскоре вся долина стала черно-белой от людей и животных. Из Рима и Франции прибыли христианские священники; даже царевичи из Корё преодолели тысячи миль, чтобы увидеть своего будущего владыку. Приехавшие первыми торговали, обменивались конями и другим добром, заключали сделки, которые на целое поколение обогащали одних и оставляли нищими других. Вино и архи лились рекой; чтобы прокормить гостей, скот забивали десятками тысяч голов.

В назначенный срок Мункэ выехал к собравшимся. Они поклонились ему и принесли клятвы. Ни один не воспротивился. Мункэ – внук Чингисхана, он доказал свое право на ханский престол. Черные дни владычества Гуюка остались позади. Хубилай преклонил колени вместе с другими, думая о войске, которое собирался повести в империю Сун. Он гадал, понимает ли брат суть задачи, которую перед ним поставил. Большую часть жизни Хубилай провел в Каракоруме, постигая великую философию Лаоцзы, Конфуция и Будды, только все это было в прошлом…

Под крики одобрения Мункэ стал ханом, а Хубилай содрогнулся, но сказал себе, что это от волнения, а не от страха.

Сулейман был стар, но горы и пустыни укрепили его тело настолько, что было видно, что как под кожей движутся жилы и сухие мышцы. В шестьдесят он сохранил стальную волю, закаленную прожитыми годами.

– Хасан, разве я об этом спрашивал? – с упреком осведомился он. – Я спрашивал, не знаешь ли ты, кто украл еду с кухни, а не ты ли ее украл.

Заметно дрожа, Хасан пробормотал что-то нечленораздельное. Он на коленях стоял на каменном полу перед высоким стулом Сулеймана. В предрассветную прохладу его хозяин надел тяжелый халат, а Хасан – только грубую льняную рубаху. Из-за горы Худеган солнце в комнату заглядывало лишь пополудни, в остальное время в ней вполне можно было хранить мясо.

– Подойди ближе! – с ухмылкой велел Сулейман, дождался, когда юноша подползет к ножкам стула, и наотмашь его ударил.

Хасан упал, подтянул колени к груди и закрыл голову руками. Из носа закапала кровь; онемев от шока, юноша уставился на блестящие капли, потом размазал их по каменным плитам. Слезы навернулись на его глаза. Хозяин захохотал.

– Ну, Хасан, стоили того медовые пироги?

Тот молчал, гадая, нет ли в вопросе ловушки, потом медленно кивнул, и Сулейман зацокал языком.