Философ возражает также против попыток представить критерием истины соответствие, согласованность предложения с правилами мышления, со всеобщими законами рассудка. Уже Кант говорил, что несогласие нашего знания со всеобщими законами рассудка является лишь отрицательным критерием истины. Но Кант все же остается на позиции теории когерентности, на позиции признания согласованности рационального и опытного знания в самом субъекте в качестве определяющего истину момента. Больцано высказывает несогласие с Кантом и по вопросу о роли общей, или формальной, логики в познании. Немецкий философ отрицал возможность использования логики как инструмента для расширения наших знаний. Больцано рассматривал логические законы как правила, следуя которым мы достигаем истины. Именно поэтому истину нельзя определять через соответствие логическим правилам, так как в этом случае мы делаем круг в определении: законы мышления определяются как правила достижения истины, а истина — как соответствие этим правилам мышления. Разделение истины на формальную и материальную Больцано не удовлетворяет. Формальной истиной он называет истину, выводимую из другой только по своей форме. Но в данном случае, считает философ, термин «непротиворечивость» подходит больше, чем выражение «формальная истина» (см. там же, 141–142). Такое, например, предложение, как «Имеются треугольники с тремя прямыми углами», каким бы оно ни было ложным, можно назвать формальной истиной, так как оно не противоречит тем предложениям, которые выводятся из него только по своей форме. Чешский мыслитель совершенно правильно утверждает, что, если мои представления о предмете находятся в непротиворечивой системе, т. е. не противоречат друг другу, согласованы друг с другом, из этого вовсе не следует, что они имеют свойство объективной истинности. Чтобы быть объективной истиной, они должны быть согласованы с предметами, соответствовать им. Эта критика Больцано может быть использована и против современных теорий когерентной истины позитивистов.

Критика Больцано других учений об истине состоит главным образом в указании на их противоречия и непоследовательность. Философ не стремится выяснить ни исторических, ни психологических, ни каких-либо других обстоятельств и причин заблуждений своих предшественников, и это не случайно. Глубокое убеждение в наличии раз навсегда данного знания в виде совокупностей истин-в-себе и их связей затрудняет или даже совсем исключает социально-исторический подход к процессу познания. Стремясь строго отделить логическое, т. е. несуществующее, от онтологического, от бытия, мыслитель невольно начинает уравнивать одно с другим. Но когда не ясна генетическая связь логики с миром, то сама логика превращается в особый мир, загадочный и непонятный. Философ, например, говорит, что не знает, какова природа связи между понятиями в суждении. Единственное, что известно, — это влияние понятий друг на друга (см. 21, 3, 109; 110). Если предложение-в-себе и представление независимы от реальных вещей и событий, то, естественно, нельзя найти никаких оснований для связи представлений, понятий в предложении. Для материалистической теории отражения связь понятий в конечном счете отражает реальную связь вещей и свойств в мире.

Больцано не может также с уверенностью сказать, имеются или нет (хотя он и предполагает, что имеются) последние истины, для которых нельзя указать понятий в качестве оснований. Он говорит, что не знает на этот счет никакого доказательства, которое его удовлетворило бы (см. 21, 2, 374). Достаточно убедительным подтверждением той мысли, что Больцано невольно, сам того не желая, онтологизирует истину, являются его собственные критические замечания по поводу отдельных положений «Наукоучения», высказанные им в письме к Циммерману от 1848 г. Мыслитель говорит, что заглавие первого раздела первой части учения об основаниях «Существование истин-в-себе» очень неподходящее (см. 82, 90). Действительно, название не соответствует тексту, в котором философ настойчиво подчеркивает несуществование истин-в-себе в отличие от существования мира вещей. Понятийное значение совершенно отделяется от своей языковой оболочки, от мышления, от природной и социальной реальности и поэтому неизбежно становится самостоятельной сущностью, обладающей собственным существованием. Противоречивое единство процесса мышления и его результата, изменчивости мира и относительного постоянства средств его познания, являющееся необходимым условием познавательной деятельности, ускользает от внимания Больцано. Ленин указывал: «Мы не можем представить, выразить, смерить, изобразить движения, не прервав непрерывного, не упростив, угрубив, не разделив, не омертвив живого. Изображение движения мыслью есть всегда огрубление, омертвление, — и не только мыслью, но и ощущением, и не только движения, но и всякого понятия.

И в этом суть диалектики» (7, 233). Чешский мыслитель останавливается на одной стороне противоречия — на прерывности, огрублении, не учитывая связи с другой стороной — изменчивостью, движением. Кажется парадоксальным, но та же абсолютизация логического позволила Больцано провести ряд важных различий в понятиях логики. Это оказалось возможным только потому, что в данных случаях философ не наделял логические понятия самостоятельным бытием, не путал логику с онтологией, логическое «существование» с реальным существованием.

Самой трудной для Больцано оказалась проблема отношения объективных истин, знания к миру и реальной познавательной деятельности. Но и здесь он в некоторых случаях дает более правильное решение вопросов, касающихся структуры познания, чем Лейбниц или даже немецкий классический идеализм.

В решении центральных проблем теории познания чешский философ примыкает к рационализму, следуя прежде всего за Лейбницем. Но он не просто воспроизводит учение своего предшественника, а продолжает и значительно исправляет его. Исходным же пунктом рассуждений философа о познании явилась система Канта. Пожалуй, трудно найти хотя бы одно положение кантовской философии, которое осталось бы без критических замечаний Больцано. В пражском наследии мыслителя хранится завещание, в котором он оставляет одному из своих друзей портрет Канта с таким обращением: «Не потому, что я разделяю мнения этого превозносимого всеми мудреца, но, напротив, чтобы каждый взгляд на этот портрет напоминал Вам, что нужно сделать целью своей жизни исправление в меру своих сил путем распространения отчетливых понятий тех опасных заблуждений, причиной которых, сам того не подозревая, в Германии стал Кант благодаря своей философии» (цит. по: 48, 403).

У Канта, как известно, главными являются вопросы, как возможно познание, каковы условия и границы достоверного, т. е. необходимого и всеобщего знания. Больцано ставит перед собой несколько иные задачи. Возможность познания предполагается им заранее. Наличие и достоверность знаний также не ставятся под сомнение. В выяснении нуждаются отношения, существующие между миром и знанием, с одной стороны, и между знанием и субъектом познания — с другой. Фактически Кант опирается на современное ему естествознание, поэтому знание для него также является начальным пунктом исследования. Это знание, его структура, определяет кантовский выбор основания для изучений структуры самого сознания. Но Кант утверждает, что рассмотрение возможностей и способностей нашего рассудка и разума является предпосылкой понимания самого знания и науки. Обоснование всеобщности и необходимости знаний находится, по Канту, в сознании. Объективность науки не предполагается, а лишь выводится из субъективности, но субъективности трансцендентальной. Больцано начинает с объекта познания, истин-в-себе, Кант — с субъекта, с его возможностей и структуры. В соответствии с разделением знания на теоретическое и эмпирическое Кант ищет источники его в двух способностях сознания — чувственности и рассудке. Эмпиризм не в состоянии объяснить всеобщность и необходимость теоретического естествознания. Опыт, на который опираются эмпирики, всегда единичен и случаен. Рационализм не может оправдать необходимые и всеобщие принципы знания, он рассматривает их просто как врожденные. Кант делает попытку объединить эмпиризм с рационализмом, устраняя их недостатки. Средством для этого он избирает новую форму априоризма. До Канта априорными считались только элементы самого знания. Правда, у Декарта и у Лейбница уже намечалось кантовское решение проблемы априорного как функциональных способностей сознания. Декарт в первую очередь рассматривал как априорные правила своего метода, т. е. определенные способности разума для получения содержательного знания. Лейбниц полагал в качестве априорных не готовые принципы и понятия науки, а некоторую предрасположенность человеческой души. Пример с глыбой мрамора, который он приводит для иллюстрации своего понимания врожденного, априорного, знания, очень хорошо поясняет его мысль. Наша душа имеет не сформированные элементы знания, а лишь предпосылки для его формирования, как в глыбе мрамора заложена не готовая скульптура, а только ее контуры в виде прожилок.

Кант наделяет априорностью обе способности человеческого познания — и чувственность и рассудок. Необходимыми условиями познания являются априорные формы чувственности — пространство и время — и априорные категории рассудка. Знание получается благодаря функционированию этих способностей. Всеобщность и необходимость знания возникают в результате синтеза данных чувственности с этими априорными элементами сознания. Кант впервые говорит об априорных синтетических суждениях. Это суждения, в которых мы имеем новое знание, но которые в то же время обладают свойствами необходимости и всеобщности, характеристиками, присущими теоретическому естествознанию и математике. Фундаментом, на котором возможно основание всеобщности и необходимости нового знания, является у Канта априорное, или чистое, созерцание в отличие от эмпирического созерцания, единичного и случайного. В аналитическом априорном суждении расширения наших знаний не происходит. Так, в суждении «Все тела протяженны» предикат «протяженны» уже заложен в субъекте «все тела», так как понятие тела мы не можем мыслить без понятия протяжения. Такие суждения не могут лежать в основании науки. Эмпирические синтетические суждения не обеспечивают всеобщности и необходимости знания и также не составляют основного содержания науки. В синтетических эмпирических суждениях предикат присоединяется случайным образом к субъекту, в аналитическом он уже заложен в нем. Чтобы получить необходимую связь предиката с субъектом в синтетическом суждении, нужно априорное созерцание, так как эмпирическое дает только случайную связь. Эмпирическое созерцание, эмпирическая сила воображения производит только образы, априорное созерцание — схемы. Схема представляет собой правило создания образа для какого-либо понятия. Образы связываются с понятиями благодаря этой схеме.

Какие же недостатки усматривает Больцано в кантовском объяснении знания? Главные из них заключаются в субъективизме, произвольности. Чешский мыслитель не может согласиться уже с самим подразделением знания на априорное и апостериорное (см. 21, 3, 101). Знание не может быть свободно от всякого опыта. Так или иначе оно с ним связано. Основные характеристики знания Кант определяет, исходя из анализа структуры сознания. Но откуда мы, например, знаем, что эта структура неизменна, спрашивает Больцано (11, 12, 174). Такое свойство, как всеобщность, может быть присуще не только априорному, но и эмпирическому суждению. Но острие критики Больцано направлено в первую очередь против понятия априорного, или чистого, созерцания. Кант основывает на нем концепцию априорных синтетических суждений. Опровергнуть ее — значит дискредитировать всю систему философии Канта. За десять лет до начала работы над «Наукоучением» Больцано писал: «Я совсем не понимаю, как мог Кант отыскать такую значительную разницу между созерцанием, которое дает нам действительно изображенный треугольник, и тем, которое производит треугольник, сконструированный лишь в нашем воображении, что первое из них считал ненужным и недостаточным для доказательства априорно-синтетического предложения, но второе — необходимым и достаточным» (16, 83–84). Полное отделение содержания нашего знания от его формы у Канта, выраженное в известных словах: «Мысли без созерцания пусты, наглядные представления без понятий слепы», заставляет немецкого философа придумывать несуществующую способность нечувственного созерцания. Априорное созерцание, разъясняемое Кантом через понятие схемы как представления правила создания образов для понятий, считает Больцано, не может быть оправдано. Схемы Канта являются не чем иным, как разновидностью генетических определений. Так. схема круга является описанием метода построения круга, или же генетическим определением круга, ибо, согласно этой схеме, круг определяется как линия, которую описывает точка в своем движении, находясь в одной плоскости и на одном и том же расстоянии от другой точки. Представление метода или определения назвать созерцанием никак нельзя (см. 21, 3, 182–183). Непонятным для Больцано является утверждение Канта о том, что образы, связываемые с понятием посредством схемы, полностью не совпадают с понятием. Что значит здесь совпадать? Быть одинаковым? Но понятие никогда не одинаково с образом. Если образ охватывается понятием, подчинен ему, то это происходит и без схемы (см. там же, 185).