Камень был холодным от брызг, ветер дул со стороны Траяно, мое платье намокло, туфли соскользнули на землю, я подобрала ноги под себя и повернулась лицом к морю. На другой стороне лагуны, высоко на холме, белело восточное крыло «Бриатико», стекла зимнего сада сверкали на утреннем солнце. Пеникелла стоял на носу своего катера, качал головой и делал мне знаки, но у меня не было сил разговаривать. Когда старик умрет, он оставит катер мне, говорил брат, у него все равно никого больше нет. Тогда я продолжу то, что мы не успели: починю генератор, отшлифую пол, покрашу камбуз.

Нужно было вставать и идти туда, где желтели полицейские ленты. Одна машина уже отъехала, но вторая стояла на месте, оттуда слышался механический голос рации. У первого павильона толпился народ, было видно, как жестяные столы для разделки выносят на улицу. Торговать все равно придется. Смоют кровь, поливая из шланга, как делают с рыбьей кровью и чешуей каждый вечер, потом вынесут тело, наведут порядок и будут торговать.

Что она сказала? В соли. В корыте с солью на рыбном рынке. На какое-то мгновение я показалась себе ужасно старой и больной, но это мгновение было тут же сметено неведомым прежде бешенством, меня как будто залило плотным, тяжелым, невыносимым жаром с ног до головы. Наказать того, кто это сделал. Вот что мне нужно. Но сначала следует увидеть Бри. И не показать им того, чего они ждут. Ни воплей, ни слез. И матери ничего не скажу. Похороню как полагается. Сама все сделаю.

Я слезла с парапета, взяла туфли в руки и пошла к брату.

Проснувшись от грохота лифта над головой, я села на мешке с бельем, задохнулась и снова легла. В подвале было темно, горели только лампочки стиральных машин: сначала мне показалось, что я лежу на траве и смотрю в звездное небо. Потом я различила светлую щель под дверью подвала и стеклянное окошко сушилки, а потом медленно проявились звуки: хлопанье дверей на кухне, которая была прямо надо мной, невнятные голоса, ровное гудение горячей воды в трубах.

В голове у меня звенело, словно стая шершней хотела вылететь наружу: этот Richard оказался изрядной отравой, а может, я просто не переношу крепкого. Первый раз в жизни я напилась в колледже, а второй вот теперь. Не такая уж яркая у меня жизнь.

Выбравшись из прачечной, я посмотрела на часы и пошла к повару, чтобы привести себя в порядок. В таком виде в сестринской лучше не показываться. Платье у меня измялось, волосы свалялись, зрачки расширились, а лицо горело, как будто мне надавали пощечин.

Добравшись до столовой, я получила чашку кофе, а потом и Пулия вышла из комнаты повара, поправляя волосы и улыбаясь мне со значением. Я промолчала, разумеется. В «Бриатико» не принято задавать вопросы, надо ждать, пока тебе расскажут. Наш повар не слишком молод, зато у него красные волосы, которые он подвязывает надо лбом поварской косынкой, будто банданой, и красные усы, они у него лежат над верхней губой, будто моток ржавой проволоки. Я люблю смотреть, как он работает, швыряет блинчики на раскаленный чугун или, мелко дрожа кистью, взбивает венчиком подливку. Это при том, что еду я вообще не люблю.

А вот Пулия любит поесть, этого у нее не отнять. Она взяла тарелку с брушеттами и сыром, оставшимися от ужина, и села к моему столу, поджав губы:

– Ну и вид у тебя, детка. Я понимаю, что ты переживаешь, у меня тоже был нервный срыв, но надо же и меру знать. Свалиться пьяной в два часа дня, в самый разгар работы! Мне пришлось самой принимать твоих пациентов в хамаме. А на дверях прачечной я повесила табличку ремонт, чтобы тебя никто там не обнаружил. Больше так не делай, а то уволят без рекомендаций, и делу конец.

– Прости. – Я взяла у нее с тарелки кусок сыра. – Спасибо, что прикрыла меня. Полиция что-то говорила о капитане? Они подозревают самоубийство?

– Откуда мне знать? – Пулия махнула рукой. – Ты думаешь, комиссар написал мне утренний рапорт? Они забрали тело, побродили с важным видом по отелю, велели управляющему приехать в участок и убрались восвояси.

– Они-то убрались, – повар вышел из своей комнаты, повязывая фартук, – зато теперь понаедут стряпчие, начнут разбираться с правами, а что с нами будет, известно только святому Андрею. И то сказать, в отеле настоящий бардак: хозяина пристрелили, капитан оказался синьором Диакопи и свалился с откоса. Уволят нас завтра всех к чертям собачьим.

– Капитан оказался кем? – Я взяла один перец из миски, и он обжег мне горло.

– Сыном старухи Стефании, а то кем же. – Повар посмотрел на меня с удивлением. – Ты что же, все на свете проспала? Комиссар так прямо об этом и сказал. Нашли, мол, документы погибшего синьора Диакопи, тех, кто его знал, просят остаться и поговорить с полицией. В особенности тех, кто может знать причину его поступка.

– Господи ты боже мой!

– Господь, без сомнения, знает причину его поступка, – усмехнулся повар. – Но капитан-то каков. Жил тут под прикрытием, будто секретный агент. Небось и про пальцы свои отмороженные наврал, но теперь уж все равно. В морге он весь целиком отмерзнет.