– Да бросьте, капитан. – Пальцы у меня дрожали, и чтобы налить коньяк, пришлось зажать бутылку между колен. – Мне всегда хотелось с вами выпить.

– С чего бы это? – Он поглядел на меня исподлобья.

– Да кто его знает с чего. – Моя рука с бокалом висела в воздухе. – Пригубите за мое здоровье, и я пойду, не стану вам надоедать.

Он пожал плечами, выпростал руку из грязи, медленно выпил бокал до дна, отдал его мне, поморщился, недоуменно поводил языком во рту, и через несколько секунд закрыл глаза. Его дыхание стало ровным, а тело немного сползло в зеленоватую гущу. Еще через минуту его можно было взять за голову, мягко открыть рот пальцами и влить туда еще бокал. Смуглое угловатое лицо расслабилось, рот развалился. Мне пришлось поднять капитану веко и убедиться, что он спит. Теперь оставалось самое интересное: повернуть кран, подлить горячей воды, сесть на бортик ванны и смотреть, как целебная вязкая грязь начнет заливаться в его горло и заполнять его легкие.

За стеной (на самом деле в двадцати шагах, но такая уж здесь акустика) послышались хохот и крики. Старики смотрели футбольный матч (кажется, апулийцы играли с римлянами), фельдшер и дежурная сестра сидели с ними. Кто-то стучал ножкой стула по полу – наверное, «Бриндизи» забили гол.

Итак, у меня полный рот слов о вине капитана, но половину я не могу произнести вслух, потому что тогда мне придется рассказывать все. Начиная с Адама и Евы. Не могу же я сказать полицейским, что мой брат был на той поляне и не позвонил в полицию. А потом сделал то, что сделал. Expressa nocent, non expressa поп nocent.

Из тех четверых, кто мог задать вопрос на форуме филателистов, один болтался неизвестно где во время дежурства, второй явился на репетицию, но имел возможность отлучиться, третий уже сидел в участке и доказал свое алиби, а четвертый – мой любовник.

В записке, которую убийца украл у тренера, чтобы скопировать ее четырнадцать раз, не было указано место встречи. Наверное, у тренера и Бранки было тайное убежище, как у Садовника с его собакой. В нижней части листка нарисовали этрусскую беседку с остроконечной крышей, а рядом – пару худощавых кипарисов. Кто угодно мог раздобыть такую бумажку с нужными словами, достаточно было зайти в раздевалку на корте и обшарить карманы тренера. Или чехол для ракетки.

Через несколько часов после обнаружения убитого на поляне, один из постояльцев, синьор Игнацио Зукко, предоставил любовную записку, в которой его приглашали прийти на эту самую поляну, чтобы встретиться с хозяйкой отеля. Сразу поеле полуночи. Через день в полицию поступило еще несколько записок с точно таким же содержанием. Старики мялись и смущались, но говорили правду: им было бы лестно явиться на такое свидание, хотя здоровье и силы уже не те. Некоторые приняли это за розыгрыш. Некоторые намекнули, что предпочитают мужчин. Двое сказали, что отправились в рощу, но свернули на половине дороги, встретившись возле шахматного павильона и обсудив положение дел.

Один из приглашенных перебрал коньяку, решил проверить свои шансы, дошел до поляны, обнаружил тело и в первом часу ночи позвонил в полицию. Дежурный не принял его всерьез и посоветовал протрезвиться, так как он, дежурный, точно знает, что хозяин отеля отправился в Санта-Фолью. Чуть позже он решил проверить звонок и направил туда Джузеппино, но пока того разыскали – прошло еще часа два.

Сколько бы ни было обманных записок, убийце нужна была одна настоящая, чтобы послать ее самому Аверичи: уж тот наверняка распознал бы подделку. Получив записку, хозяин отправился в западную часть парка, чтобы своими глазами увидеть то, о чем шептались в богадельне за каждым углом. Правда, тут есть знак вопроса: неужели он не знал об этом раньше? Ответа на этот вопрос мы не получим уже никогда. Я думаю, что знал, но хотел удостовериться. Догадываться о плохом всегда утомительно, проще убедиться самому.

Приходской священник в Аннунциате слишком хорош собой. Помню, как я в первый раз его увидела: меня вели за руку на праздник, а он стоял в дверях церкви, горделиво заложив руки за спину, будто лавочник у входа в лавку, полную прекрасных вещей. Это было восьмого сентября, в праздник юной Девы Марии, ее статую из папье-маше несли по деревне, а на площади на вертелах крутились жареные поросята. Теперь так уже не празднуют, бенгальские огни и шутихи стали развлечением для свадеб.

Двери у нашей церкви такие тяжелые, что их открывают рычагом, над ними висит каменная доска: скрещенные ключи, папская тиара и надпись: не одолеют. Священника зовут падре Эулалио, и у него слабость к высокопарным оборотам речи, которые всех в деревне смешат. Помню, как он заявил, что в нашей провинции высокий коэффициент безнаказанности — это было сказано, кажется, по поводу очередного преступления чести. Падре таких вещей не жалует, его в наш приход прислали из Асколи-Пичено, у них там тихо и мирно, никаких вьетрийцев с гароттами. Женщины в деревне с ума по священнику сходят, одна даже вышила покров для алтаря собственными волосами, смешанными с золотой нитью. Не думаю, что суровый Эулалио хоть однажды доставал его из сундука.

Единственный человек в деревне, с которым священник разговаривает, – это старшина карабинеров, которого местные называют tenente, хотя по званию он всего лишь капрал жандармерии. Над их дружбой многие посмеиваются, потому что комиссар сроду не открывал церковной двери, он даже к исповеди не ходит. Мать говорила мне, что в детстве комиссар был настоящей шпаной, без роду и племени, а потом внезапно образумился, поступил в армию, потом поехал учиться на север и вернулся в деревню карабинером. Впрочем, я бы не удивилась, узнав, что мама его с кем-то перепутала. Две недели назад она утверждала, что мой отец приходит к нам на задний двор и ворочает там гранитные глыбы. Их у нас много возле садовой изгороди, остались с тех времен, когда Бри со своим дружком пригнали целую телегу из каменоломни.