В Вильнюсе теперь тоже тихо, думал Маркус, разглядывая тусклую зелень, едва шевелящуюся под ветром, там стоит та особая апрельская тишина, по которой я скучаю: пустая, оглушительная, с глухо пощелкивающими звуками города и железной дороги. Возвращаться из Аннунциаты он решил долгой дорогой, через вершину холма, чтобы не идти по шоссе, где крутились пыльные вихри. Сумерки уже спустились в деревне, когда он начал подниматься на холм, но чем выше он забирался, тем светлее становилось от близости неба.

Прошло два дня с тех пор, как, стоя на корме клошаровой лодки, пьяный и веселый, он посмотрел наверх, на холм, и увидел, что среди кипарисов, стоявших там темной зазубренной стеной, мерцает золотистый огонек. Дрожит и едва заметно движется, как будто кто-то бродит по парку со свечой. Или – как свеча, которая плывет сама по себе.

– Ну, что я тебе говорил, – тихо сказал клошар за его плечом, – она продвигается к дому.

– Вижу. – Маркус достал из кармана трубку и протянул ему вместе с пачкой табаку.

– Сейчас поднимется наверх и пойдет в свою спальню. Всегда так делает.

– Откуда ты знаешь, что это женщина? – Маркус вглядывался в теплую лиловую темноту.

Высокие стекла оранжереи поблескивали в лунном свете, казалось, она висит в воздухе, будто прозрачный дирижабль, наполненный пожухшей листвой.

– Мертвая женщина, – поправил его клошар. – Видишь ли, это призрак Стефании, моей старой подруги. Она всегда говорила, что лучше ее спальни на свете места не найдется. Вот и приходит поваляться на своей кровати.

– Твоей старой подруги? – Маркус покосился на старика, невозмутимо набивавшего трубку. – А она об этом знала? Говорят, хозяйка поместья не слишком жаловала деревенских. Годами не спускалась с холма и ни с кем, кроме падре, не разговаривала.

– Люди всякое говорят. – Старик зажал трубку зубами и прикрыл спичку рукой от ветра.

Маркус с трудом разбирал его слова, к тому же ветер подул сильнее, кипарисы на холме заволновались, а желтый огонек, за которым он невольно следил глазами, мигнул и пропал, как будто в воду канул.

Лодка стояла высоко на стапелях, корма немного задралась, и сидеть на ней было неудобно, да и тесно, но Маркус не уходил. Выкурив со стариком еще одну трубку на двоих, он дождался появления свечи в окнах верхнего этажа, где она промчалась по комнатам так быстро, как будто ее тащило дьявольским сквозняком. Потом свеча – или что бы это ни было – остановилась в угловой комнате с эркером, вспыхнула ярче, еще ярче, разрослась до размеров нимба и погасла.

В тот вечер они разошлись поздно, договорившись заняться покраской в конце недели. Маркус засмеялся, вспомнив, какое довольное лицо было у старика, когда они прощались под единственным фонарем, возле здания портовой охраны:

– Не забудь, не просто красная, а красная сангрия!

Он улыбался, двигал бровями, потирал руки и пританцовывал, перебирая ногами в разбитых сандалиях. Похоже, ему и впрямь нужна была эта краска.

Дойдя до вершины холма, Маркус присел на камень, достал фляжку с водой и отвинтил пробку. Пятнадцать лет назад они стояли здесь с Паолой, бросив рюкзаки на траву, и смотрели вниз, а потом направились на пляж, густо измазанный зеленым илом по кромке моря. В то лето, когда они приехали на побережье в первый раз, буковая роща была еще молодой, и с этого места «Бриатико» был виден почти целиком, вместе с парадной лестницей из местного мрамора – белого, в голубую крапинку.

Весь вечер Паола говорила о том, что завтра они первым делом отправятся на холм. Лучшее, что можно придумать для последнего дня, – это увидеть часовню поближе и сделать пару набросков, сказала она, а потом уж в Кастеллабату и домой! У него было другое мнение, но он выслушал ее, а потом, под шум дождевой воды, стучавшей по крыше палатки, сказал все, что хотел, прижавшись ртом к ее затылку. Потом они занялись любовью, и он удивился тому, как быстро вошло в силу его признание: стоило произнести слово – и калиф превратился в аиста. Паола казалась ему непривычно горячей, ее обычная настороженность куда-то пропала, а тело звенело, как хорошо натянутый парус под ветром.

Утром он показал ей старую веревочную лестницу, упрятанную в зарослях лещинника, и Паола сразу забралась наверх, быстро перебирая сильными смуглыми ногами в теннисных тапках. Маркус смотрел на нее снизу, прикрыв глаза ладонью: синее с белым платье Паолы развевалось как дайверский альфа-флаг, а значит, посторонние суда должны были обходить это место стороной и снизить ход.

– Отсюда видно даже лодки в порту! – Она помахала ему рукой, призывая подняться. – И рыбный рынок! Только там теперь ни души, и какой-то старик поливает прилавки из шланга. Будто цветы.