Ты сидел у меня на коленях, я сильно прижала тебя к себе и стала горячо целовать в затылок. „Ах ты, ворожея, еще накличешь беду на всех нас, — бросила я ей скорее с раздражением, чем со злостью. — У нас и без того столько несчастий, неужели ты не видишь? Не хватало еще тебя с твоими предсказаниями!“ Но она стояла на своем: „Раввин Исхак — человек близкий королю Фердинанду, знает немало тайн, и если уж стал пророчествовать, то видно для того, чтобы донести до нас хоть в такой форме то, что он не может предать огласке иначе“. — „Видно, он предупреждает о взятии Гранады, но это уже никакая не тайна“. — „Нет, его предсказания идут дальше. Он утверждает, что для евреев не останется ни воздуха ни воды в этой стране Сефарад [16] “.

Обычно такая несдержанная на язык, Сара с трудом выдавливала из себя слова, настолько велик был охвативший ее страх. „Это тебя твоя книга так напугала?“ — „Есть кое-что еще. Сегодня утром я узнала, что один из моих племянников был заживо сожжен на костре в Ла Гуардиа, недалеко от Толедо, в числе десяти других евреев. Их обвинили в занятиях черной магией, похищении христианского ребенка и его распятии, на манер Иссы. Инквизиторам не удалось ничего доказать, они не смогли ни назвать имя якобы убитого ребенка, ни представить его труп, ни даже установить с полной достоверностью факт пропажи ребенка, но под пытками водой и на дыбе Юссеф и его друзья признались во всем, что от них требовали“. — „Думаешь, такое возможно и в Гранаде?“ Сара одарила меня взглядом, в котором сквозила ненависть. Мне было непонятно, что ее так обидело, но видя, что с ней творилось, я сочла за лучшее извиниться. Но не успела. „Когда этот город будет взят, как ты думаешь, будут ли ваши земли, дома и золото менее вожделенными, чем наши? Пощадят ли вашу веру больше, чем нашу? Думаешь, пламя костра действует на нас иначе, чем на вас? Мы в Гранаде словно на одном ковчеге, вместе плыли, вместе идти ко дну. Завтра, на пути в изгнание…“

Поняв, что зашла слишком далеко, она прикусила язык и, чтобы смягчить свой выпад, обняла меня и принялась рыдать у меня на плече. От нее исходил запах мускуса. Я на нее не злилась, поскольку те же самые картины, что страшили ее, представали и моему воображению, как во сне, так и наяву, и мы были сестрами, сиротами одного и того же агонизирующего города.

Так мы горевали до тех пор, пока не послышались шаги твоего отца, вернувшегося домой. Я тотчас попросила его подняться, утерла глаза и щеки подолом платья, а Сара набросила на лицо покрывало. У Мохаммеда отчего-то были красные глаза, но я сделала вид, что не заметила этого, чтобы не ставить его в неловкое положение. „Сара принесла одну книгу и хочет, чтобы ты объяснил, что в ней“. Твой отец уже давно ничего не имел против Сары, она чуть не каждый день бывала у нас, и ему нравилось обмениваться с ней новостями, перекидываться парой слов, а иной раз и поддеть ее по поводу тех нелепых нарядов, в которых она расхаживала, от чего она принималась хохотать. Но в тот день ни у него, ни у нее не было охоты смеяться. Он молча взял книгу и сел на пороге комнаты, поджав под себя ноги. Прошло больше часа, он листал страницу за страницей, мы, затаив дыхание, наблюдали за ним. Но вот он захлопнул книгу и задумался, бросив на меня невидящий взгляд. „Твой отец Сулейман когда-то говорил мне, что накануне великих событий появляются книги, подобные этой, в которых предсказывается конец света и делается попытка по движению звезд распознать наказы Всевышнего. Люди тайно передают их друг другу, их чтение успокаивает, так как горе каждого тонет и забывается во всеобщем горе, как капля в море. В этой книге говорится, что твое племя, Сара, должно уйти, не дожидаясь, пока судьба постучится в ваши двери. Как только станет возможно, бери детей и уходи“. Сара в знак скорби приоткрыла лицо. „Но куда?“ Это был не столько вопрос, сколько крик отчаяния. Твой отец, полистав книгу, ответил: „Этот человек указывает на Италию или оттоманскую сторону, но можно ведь отправиться и в Магриб, за море, что гораздо ближе. Мы тоже поплывем туда“. Он положил книгу и вышел, больше не взглянув на нас.

Никогда еще твой отец не говорил об изгнании, отъезде, мне хотелось расспросить его, узнать, к чему готовиться, но я не смела, а он сам заговорил об этом снова всего лишь раз, на следующий день, когда тихонько шепнул мне не обсуждать этого при Варде».

В последующие дни пушки молчали; на Гранаду по-прежнему падал снег, выстилая ее улицы безукоризненным покровом, казалось, навсегда. Не велось боевых действий, и лишь детские крики оживляли город, которому так хотелось, чтобы время забыло о нем! Но время было неумолимо: 1492 год от Р.Х. начался в последний день месяца сафар 897 года Хиджры. Перед самой зарей в нашу дверь стали барабанить. Мать проснулась и кликнула отца, который эту ночь провел у Варды. Он пошел открывать. Посланцы султана приказали ему седлать лошадь и следовать за ними и несколькими десятками горожан, среди которых находились и безбородые юнцы. Улица была светла от снега. Мохаммед вернулся в дом, потеплее оделся и в сопровождении двух солдат направился в конюшню за домом. Стоя в проеме двери и держа меня полусонного на руках, мать попыталась узнать, куда уводят ее мужа. Из-за ее плеча выглядывала Варда. Ей ответили, что визирь ал-Мюлих составил список лиц, коих желал срочно видеть, и прибавили: ей нечего бояться. Отец тоже как мог успокоил ее.

Достигнув площади Ла Табла перед Альгамброй, Мохаммед разглядел в предрассветных сумерках группу таких же, как он, горожан, всего сотен пять — все были верхом, в тяжелых шерстяных бурнусах. Их окружало вдвое больше конных и пеших солдат, в чью задачу входило не дать им разбрестись по домам и не допустить никаких грубых выходок либо бранных слов. Когда, по-видимому, все были в сборе, вереница вздрогнула и двинулась в путь: впереди — всадник с закутанной головой, с двух сторон вдоль нее — конвой. Миновали Семиэтажные врата, вдоль крепостных стен достигли врат Нажд, через них покинули город и направились к Хенилю. Там, на берегу замерзшей реки, посреди заметенного снегом вишневого сада, сделали первую остановку.

Рассвело, но в небе еще был различим хрупкий полумесяц. Головной конник размотал голову и подозвал дюжину самых знатных горожан. Никого не удивило, что это был ал-Мюлих. Он обратился ко всем с просьбой не беспокоиться и извинился за то, что не дал объяснений прежде.

— Нужно было покинуть город так, чтобы не случилось ничего непредвиденного. Фердинанд велел, чтобы пять сотен знатных горожан, принадлежащих к родовитым гранадским домам, были приведены к нему и оставлены в качестве заложников с тем, чтобы он мог войти с войском в город, не опасаясь засады. Мы также заинтересованы в том, чтобы капитуляция прошла бескровно. Успокойте остальных, скажите, что с ними будут хорошо обходиться и все закончится очень быстро.

Весть была доведена до всех и вызвала некоторый ропот, впрочем, оставшийся без последствий, поскольку большинство испытали гордость оттого, что их выбрали в качестве заложников и представилась возможность послужить городу в тяжелую годину. Другие, и в их числе мой отец, предпочли бы пережить этот час подле своих близких, хотя и знали, что были бессильны что-либо сделать и что воля Всевышнего должна явить себя в полную меру.

Остановка была непродолжительной, через полчаса двинулись на запад, держась все же на расстоянии брошенного камня от реки. Вскоре на горизонте показалось кастильское войско — чуть только оно поравнялось с гранадским, его предводитель отозвал ал-Мюлиха в сторону и о чем-то переговорил с ним. После этого по приказу последнего конвоиры повернули вспять и рысью поскакали в город, в то время как конники Фердинанда окружили заложников. Полумесяца в небе более не было. В полном молчании двинулись к стенам Санта-Фе.

«Странный он, этот их новый город, выстроенный на наших старых камнях», — подумал Мохаммед, вступая в расположение войск противника, в которое и ему, и прочим приходилось так часто со страхом и любопытством всматриваться издали. Там царила суматоха — предвестница крупных военных действий. Солдаты католического короля показно готовились к последнему броску или, вернее сказать, к тому, чтобы прикончить Гранаду. Так на гранадских аренах приканчивали быка, на которого до того науськивали свору собак.