— Когда у меня будут дети, станешь ли ты любить их?

Вместо того чтобы испытать досаду, я улыбнулся, вдруг вспомнив, как она малышкой требовала какую-нибудь игрушку: по два, три и десять раз повторяя одно и то же на одной и той же ноте.

— Стану, конечно.

— А будешь ли разговаривать с их матерью, как твой дядя с Сальмой?

— Ну да.

— Будешь ли навещать ее? Спрашивать, как дела? Выслушивать о ее бедах?

— Да, Мариам, да!

Она резко натянула поводья, мул встал на дыбы. Я остановился. Она пристально взглянула на меня:

— Отчего ж ты никогда со мной не заговоришь? Отчего не приедешь и не спросишь, плачу ли я по ночам? Мой долг бояться всех других мужчин. Сегодня отца, завтра мужа, всех тех, кто не является моими близкими и от кого я должна таиться.

Она выпустила поводья, мул перешел на мелкую рысь. Пришлось пришпорить лошадку, чтобы не отстать. Я по-прежнему молчал, но, странное дело, стал вдруг испытывать за нее страх и с внезапно пробудившейся во мне нежностью обнимать ее взглядом. Мне казалось, ей грозит опасность.

На полпути между Фесом и Мекнесом мы остановились на ночевку в селении Срам. Имам местной мечети пригласил нас к себе в обмен на милостыню в пользу беспризорных, о которых он проявлял заботу. Это был не слишком образованный, но в высшей степени обходительный человек, который без колебаний объяснил нам, откуда взялось такое название селения.

Жители этих мест испокон веков славились своей жадностью и страдали от этой репутации. Торговые караваны обходили их стороной. Однажды узнав, что король Феса охотится неподалеку на львов, они решили пригласить его со свитой и закололи в его честь нескольких баранов. Король поел и уснул. Желая в лучшем виде предстать перед ним, они поместили перед входом в его дом огромный бурдюк и условились наполнить его целиком молоком для королевского завтрака. Каждому предстояло подоить своих коз и слить молоко в бурдюк. Ввиду размеров оного, каждый подумал, что может разбавить свое молоко водой, и никто этого не заметит. Так что наутро королю и его приближенным была преподнесена почти прозрачная жидкость, которая пахла не чем иным, как жадностью.

Однако если я до сих пор и не забыл своего пребывания в этом селении, то не по причине неистребимой жадности его жителей, а из-за неописуемого ужаса, испытанного там.

Имам нас исправно кормил-поил, а на ночь предложил нам в качестве укрытия дощатую хибарку с загоном для скота для наших лошадей и мулов, неподалеку от мечети. Варда и Мариам легли внутри, а мы с отцом предпочли устроиться на крыше, где ночью было прохладнее. К полуночи к загону явились два огромных льва, привлеченные запахом скотины, и попытались прорваться сквозь колючую изгородь загона для скота. Лошади принялись исступленно ржать, биться о стены хибарки, так что казалось, вот-вот разнесут ее в щепы, и так продолжалось часа два кряду, если не больше, пока один из львов, видимо, обезумев от тысячи игл, впившихся ему в тело, не стал царапать дверь и бить в нее лапой. Мы с отцом бессильно наблюдали все это сверху, зная, что львы способны добраться до женщин и растерзать их, и единственное, что мы могли сделать, это самим броситься в их пасть ради спасения чести. Снизу доносились крики Мариам и обращенные к Деве Марии молитвы Варды на кастильском наречии.

Дрожащим голосом Мохаммед дал зарок: если мы выберемся из передряги живыми, прервать эту поездку и отправиться в паломничество в город Тагия, возложить там приношение на могилу вали Бу Иззы [26] , святого, прославившегося своими многочисленными победами над львами.

Не знаю, чье заступничество — вали или матери Мессии — оказалось действеннее, но львы в конце концов обессилели и с первыми проблесками зари удалились, хотя их рык, все такой же угрожающий, еще долго долетал до нас с соседнего холма. И только утром, когда селение ожило, мы осмелились покинуть наше убежище. Перед тем как пуститься в путь, нам пришлось ждать, когда появится какой-нибудь караван. Мохаммед, намереваясь без отлагательств свершить данный им обет, хотел присоединиться в Мекнесе к группе паломников, отправляющихся в Тагию.

Добравшись туда неделю спустя и увидя огромное скопление народу, спешащего, как и мы, к могиле вали, я осознал, какой панический ужас постоянно испытывают жители Африки перед львами. В дальнейших моих путешествиях это предположение лишь получало дополнительные подтверждения. Сколько раз, добравшись до того или иного селения, наблюдал я глубоко взволнованных людей, собравшихся вместе потому, что эти дикие твари растерзали целое семейство! Сколько раз отказался я от намерения пойти той или иной дорогой только по той причине, что слышал от проводников, как львы напали на караван и истребили его десятую часть. Был и такой случай, когда один лев напал на отряд из двухсот вооруженных конников и успел загрызть пятерых или шестерых из них.

Без всяких сомнений — лев самое грозное и бесстрашное из животных, и я говорю об этом не без удовольствия, поскольку в течение восьми лет, которые проведу в Италии, буду носить это имя. Должен, однако, уточнить, что львы, обитающие в более холодных местах Африки, менее страшны, чем те, что водятся в жарких зонах. В Фесе, чтобы заставить замолчать бахвала, ему говорят: «Ты столь же отважен, как львы Аглы, которым телята откусывают хвосты». И впрямь, в носящем это название местечке ребенку достаточно закричать на льва, чтобы тот бросился наутек. В другой горной деревне — Красный Камень — львы являются к домам людей, чтобы съесть кости, которые им оставляют, и люди их не боятся. Я также слышал о том, что женщине достаточно обнажить перед ним некую часть тела, и тогда лев издает рычание, опускает глаза и отступает. Каждый фантазирует кто во что горазд.

Вернувшись из паломничества, я вспомнил то смутное чувство страха, которое испытал за Мариам. Что это было? Предчувствие нападения львов на нашу хибарку? Тогда я так и подумал. В двенадцать лет я был уверен, что если сравнивать зверя и человека, то первый зловреднее.

Жених Мариам был старше ее в четыре раза, раза в два выше и во столько же толще, обладал неизвестно как нажитым состоянием и улыбкой тех, кто слишком рано узнал, что жизнь — это состязание: кто кого перехитрит. В Фесе его звали Зеруали, многие ему завидовали, поскольку молва гласила, что в прошлом бедный пастух, он выстроил себе самый большой дворец в городе, больше был только султанский. А как иначе, кому же охота лишиться головы.