Как раз в эту минуту сын Нур вырвался из рук Хадры и побежал прямо к нему.

— Баязид! — крикнула нянька.

Услыша это имя, офицер нагнулся к ребенку, поднял его и стал разглядывать его волосы, руки, шею.

— Как тебя звать?

— Базид.

— Чей ты сын?

Я задохнулся. Все во мне кричало: «Несчастная, я тебя предупреждал!» Дважды заставал я Нур за обучением сына тому, как его звать, кто его отец, и корил ее за это, объясняя, что в его возрасте он легко выдаст себя. Соглашаясь со мной, она тем не менее отвечала, что ребенок должен знать, кто он, и понимать, каково его предназначение, и что она боится не успеть передать ему все, что касается тайны его рождения. И вот теперь она дрожала от страха за него, как и я.

— Сын Аладина, — ответил Баязид, показав пальцем в мою сторону.

Я встал и подошел к офицеру, широко улыбаясь и протягивая руку.

— Аладин Хасан ибн ал-Ваззан, торговец из Феса, уроженец Гранады, да вернет нам ее Господь с помощью оттоманского меча!

Застеснявшись, Баязид бросился ко мне и зарылся лицом у меня на груди.

— Красивый мальчик! Зовут как моего старшего! Я уже семь месяцев его не видел.

Его усы дрогнули, взгляд смягчился. Он отвернулся и взошел на мостик, дав знак Аббаду, что можно отчаливать.

Когда от берега нас отделяло полмили, Нур выплакала все слезы, которые до того держала в себе.

А месяц спустя в Джербе Нур вторично испытала страх. Но на этот раз плакала уже без меня.

На ночь мы сошли на берег. Признаюсь, я с удовольствием променял качающуюся палубу на твердую землю под ногами. Кроме того, мне хотелось увидеть этот остров, о котором я был столько наслышан. Долгое время он принадлежал правящей династии Туниса, но в конце прошлого века жители решили провозгласить независимость острова и разрушить мост, связывавший их с континентом. Они жили тем, что вывозили на продажу растительное масло, шерсть и изюм. Но вскоре между кланами вспыхнула гражданская война, и город обагрился кровью. Мало-помалу истреблена была всякая власть. Что, однако, не мешало Аббаду регулярно заходить в порт Джербы.

— Безвластие неплохо уживается с радостями жизни! — заметил он и повел меня в таверну для моряков. — Там подают самую лучшую местную рыбу и отличные вина.

Ни объедаться, ни уж тем более напиваться по возвращении из паломничества мне не хотелось. Но после долгих недель, проведенных в море, я решил не отказывать себе в небольшом празднике.

Едва мы вошли и стали осматриваться в поисках свободного столика, как до меня долетел обрывок фразы, привлекший мое внимание, и я прислушался. Один моряк рассказывал, как на площади в Оране видел выставленную на обозрение голову Арруджа Барберуссы, убитого кастильцами и возимого ими из одного порта в другой.

Я стал рассказывать Аббаду о корсаре, о моем посещении его лагеря, о поручении, которое выполнял от его имени в Константинополе. Как вдруг мой товарищ сделал мне знак говорить тише.

— За твоей спиной два сицилийских моряка — молодой и старый, слушают тебя с нескрываемым интересом.

Я украдкой обернулся. Повадка наших соседей внушила мне беспокойство. Мы поменяли тему беседы и успокоились, только когда те вышли.

Час спустя мы тоже покинули таверну и в веселом расположении духа отправились прогуляться по мокрому песку вдоль моря. Ярко светила луна.

Только мы миновали несколько рыбацких хижин, как вдруг перед нами выросли подозрительные тени. Нас вмиг окружили с десяток вооруженных ножами и саблями людей, среди которых я без труда узнал наших соседей по таверне. Один из них на ломаном арабском выкрикнул несколько слов; я тотчас сообразил, что если мы не хотим тут же распроститься с жизнью, не следует ни отвечать, ни двигаться. Секунду спустя мы уже лежали на земле.

Последнее, что я помню, — это кулак, который опустился на голову Аббада. После чего я и сам погрузился в мучительную, душную тьму.

Мог ли я догадаться, что таким образом начиналось самое невероятное из моих путешествий?

И не видел я больше ни земли, ни моря, ни солнца, и не было конца этому путешествию. Во рту горько-соленый привкус, голова тяжелая, боль во всем теле, чернота вокруг. В трюме стоял запах дохлых крыс, плесени и невольников, побывавших здесь до меня.

Итак, я превратился в раба, сын мой, и стыд переполнял меня. Мне, чьи предки победителями прошли по Европе, предстояло быть проданным какому-нибудь князю или богатому купцу из Палермо, Неаполя, Рагуз, если не хуже того, какому-нибудь кастильцу, который заставит меня до конца испить чашу унижений.

Возле меня, закованный в такие же цепи, лежал в грязи, как ничтожнейший из смертных, Аббад ле Сусси. Я стал разглядывать его, видя в нем самого себя. Еще вчера он гордо попирал капитанский мостик своей каравеллы, улыбаясь одним, награждая пинками других, и морская стихия со всеми ее волнениями была ему нипочем.

Я шумно вздохнул. Мой товарищ по несчастью, оказывается, не спал и, не открывая глаз, принялся молиться:

— Алхамдулиллах! Алхамдулиллах! Возблагодарим Господа за все его благодеяния!