Не могу представить, что это произошло – только вчера и именно со мной. Это всегда было трудно представить: два человека, которые только что сидели за столом и беседовали, вдруг начинают совокупляться – один человек тычет в другого каким-то отростком, один человек у другого лижет и сосет органы, которые совмещают две столь не похожие друг на друга функции.

Верующие люди упорно не хотят замечать этого издевательства, этого, как принято в рекламных роликах – два в одном. Такое просто невозможно, будь человек действительно творением божьим. Именно это обстоятельство косвенно доказывает обратное, в противном случае, надо поставить вопрос: а кто такой этот Бог, если он допустил в собственном творении подобную мерзость?

Вообще, можно поставить вопрос шире: кто такой этот Бог, если он сотворил человека по своему образу и подобию? Неужели он сам так же слаб, лжив, низок и несовершенен, как человек?

Журчанье Франции и жажда жизни в имени твоем!

Лесных полян стеклянный обоюдоострый снежный звон…

Жирафы стройной изысканный ручной кинжал…

И росчерк ясный.

И обман.

Я отвлекся. Возможно, то, что произошло вчера, настолько непостижимо, что мозг отказывается воссоздать эти удивительные картины вчера.

Она отдалась – эта рыжая, на двадцать пять лет младше, Женечка…

Мои женщины сначала были гораздо старше меня, потом пошли, в основном, ровесницы, затем – младшие, на десять, от силы на пятнадцать лет, и вот теперь – почти совсем еще ребенок, Лолита, бутончик мой нераспущенный.

Попытаюсь представить, какими глазами она может смотреть на меня. А какими глазами смотрел я, когда меня, пятнадцатилетнего, соблазнила медсестра, которой было тогда… Сколько же ей тогда было? Теперь, она, наверное, уже истлела в земле, а прежде превратилась в сморщенную желтую старуху. Мне самому не так долго осталось до этой сморщенности, желтизны, смертельных пятен лентиго…

Итак… Начинаю думать о ней, вспоминать, что было вчера, но как бы падает в голове какой-то барьер, захлопывается черная дверь… Вообще, последнее время что-то происходит с моей головой, от спирта, наверно. То не могу вспомнить чье-то доброе имя, то забываю, что было час назад. Или это и есть первые визиты старости?

Вчера… Мы пили кофе, вернее, это я пил кофе, а себе она заварила чай. Жан уехал по срочным делам, мы остались вдвоем. Когда он выходил, я заметил, что он как-то нехорошо, со значением улыбается. Помню, мне стало тогда тоскливо от этой улыбки: она имела бы какой-то смысл, подумал я, будь мне хотя бы на десять лет меньше, и так же я оставался вдвоем в квартире с молодой, безумно красивой девушкой…

Мы занимались схемами, диаграммами, графиками… Я нюхал ее. Я чувствовал удивительное возбуждение, болезненную, мощную эрекцию.

Помню, в юности, когда еще в школе, в далеком и провинциальном Брянске, когда мы собирались, чтобы потанцевать… Точно такое же чувство.

Я был еще мальчиком, ночами я плохо спал, смертельно борясь с онанизмом и, надо заметить, успешно. Ценой моих побед над плотью было, однако, колоссальное дневное возбуждение, граничащее с безумием. Вероятно, такие как я, борцы, в конце концов, становятся насильниками и навсегда исчезают в концлагерях.

Я ловил любую возможность прикоснуться к девочке и, разумеется, очень любил танцевать. Мои родители даже опасались, что я стану балероном, то есть, поступлю в хореографическое училище, звездного успеха, конечно, не добьюсь, так и пропаду в столице под каким-нибудь московским забором, после долгих лет неудачничества, пьянства, содомического растления… Обо мне ходила слава самого лучшего танцора в городе, девушки охотно приглашали меня на белый танец, иной раз по двое с разных концов зала – они шли сквозь толпу, сияя, и вдруг, заметив друг друга, останавливались смущенно, и меня приглашала третья, внезапно вывернувшаяся из толпы…

Помню, я даже сунулся, маленький дурачок, в центральный дворец пионеров, где была балетная школа, и танцевал там, перед учителем, кружась и высоко вскидывая ноги на деревянном полу. И он послал меня на хер…

Потому что на самом деле я и вовсе не умел танцевать, а девочки наперебой приглашали меня – я гораздо позже это понял – из-за того лишь, что слишком бурная, слишком быстрая была у меня эрекция во время танца, не как у других мальчишек, которые по несколько раз в день усердно отбивали руками.

Представляю, как наши чистые девочки, наши брянские дурочки, действительно, невинные в физическом смысле, поскольку в те времена целколом порой затягивался лет до девятнадцати, как они шушукались, обсуждая меня по своим углам, и правда ли они так и говорили в те комсомольские времена: потанцуй вот с этим, у него всегда стоит? Нет, в чистые, светлые, комсомольские времена они говорили: вот с этим потанцуй, он очень хорошо танцует, он самый лучший в городе танцор… И вот уже слово танцевать меняет свое значение, как и другие тотемные глаголы – гулять, иметь, спать, дружить, любить, жить, и ясно, что потанцевать – это на глазах у сотни людей потереться о набрякший член незнакомца, невинно истекая слизью в черных комсомольских трусах…