Я бы на цыпочках подходила к ее кроватке, чтобы проверить, спит ли она, перед тем, как заняться любовью с мужем, обзванивала ее подружек, когда моя девочка загуляется, ожидала ее первых месячных…

Поздно вечером мы бы лежали рядом, такие теплые, и я в который раз рассказала бы ей сказку про Герду и Кая. Как бы я лакомила ее, ласкала… Я бы наряжала ее, словно куколку, учила варить, гладить, шить – пусть и сама не умею – я бы посвятила ее во все наши женские тайны.

Я бы рассказала ей о жестоком мире мужчин и женщин, об опасностях, которые подстерегают женщину на каждом шагу. Я бы сказала ей, что мужчина настолько же отличается от женщины, как собака от кошки, и это только видимость, что мы существа одной породы, это только слышимость, что мы можем как-то договориться друг с другом.

Иду по липовой аллее – это самый приятный отрезок утреннего пути, самый последний, самый живописный. В июне липы цветут, и аллея становится ароматическим туннелем безумия, ведущим в туман самых отчаянных мечтаний. Почему-то запах цветущей липы всегда приглашает к путешествию, и ты думаешь о дальних странах, о молодости, о том, что еще не все потеряно в жизни.

Осенью под ногами шуршат липовые листья. Они ярко-желтые, пока держатся на ветвях, но, умерев, упав, становятся грязно-оранжевыми. Химия этого процесса основана на… М-да… Пигментация, растворение естественного красителя в щелочной среде дождевой воды – лишние, ненужные знания. Сейчас деревья голы и безлики настолько, что даже трудно идентифицировать их как вид.

Здесь всегда полно девушек, спешащих в это время в торговый техникум, расположенный по соседству с моей «Кошкой». Некоторых я знаю в лицо, а также в другие части их тел. Часто весной я поворачиваю от ворот «Кошки» и иду обратно к остановке, убеждая себя в том, что хочу прийти на службу не на пять минут раньше, а точно, минута в минуту.

Если бы девушки знали, какие внутренние монологи произносят мужчины в таких сумеречных аллеях, ведущих к торговым техникумам.

Ах, ты блядь… Какие же у тебя сиськи, сучара! И ведь кто-то будет сегодня, через несколько часов, мять эти сиськи, облизывать, кончать в них. Может быть, кто-то насрет в эту ложбинку, размажет, как суровый штукатур, по этому животу свое говно… А ты тоже ништяк, падла! Ну-ка, расскажи, кто тебя ебет в эту задницу? Кто тебе в этот рот заправляет? Прямо оттуда и в рот…

Это, пожалуй, мысли молодого человека, похожего со спины на Шерлока Холмса, который, порождая серые дымные грибы, медленно идет впереди. Покуривает какую-то причудливую трубку, пижон.

Мои мысли по поводу той же картинки мало, чем отличаются от евойных. Пожалуй, так:

Ах, ты блядь… Хотел бы я заправить между твоих грудей, сучара! Но сначала я буду долго мять эти груди, облизывать их, растирать меж пальцев эти соски. Словно щепотью вытягивая из пуха нить, вытащу на свет твое жалкое наслаждение. Чтоб завизжала, заплакала и засмеялась, закричала «Мамочка!» И крестить тебя буду: сначала в рот, потом в клитор, потом в правую, в левую подмышку. А потом я насру в эту ложбинку, размажу, как суровый штукатур, по этому животу свое говно… И шептать буду: люблю, люблю… Единственная! А ты тоже весьма, падла! Жопа круглая, упругая, правда, такие жопы расплываются вширь, когда ставишь их раком. Ну, ничего. Я в тебя стоя заправлю.

Или что-то в этом роде. Запиши я эти слова, кинь их в мировую паутину, да что на той доске начнется! Женщины будут орать, что есть мужчины, которые вовсе так не думают, у них есть дела поважнее. Например, ее собственный муж такой.

В принципе, все это недоказуемо. Если кто-то скажет, что означенные монологи не имеют к нему никакого отношения, то я отвечу, что он лжет. А если кто-то сам себе скажет то же самое, то пусть знает, что он просто больной. Нормальный мужчина всегда крутит в своей тупой башке подобные слова.

Можно только пожалеть этих несчастных женщин: одна нас с Шерлоком обогнала, другая прошла навстречу, вскинув на Шерлока глаза: понравился, захотела запомнить, ей невдомек, что о ней сейчас думают.

Можно и всех остальных женщин планеты пожалеть. Ведь каждая существует в поле этих слов, постоянно произносимых вокруг нее, и какая разница, что эти слова не произносятся вслух? Будь я женщиной, я бы просто покончил с собой.

Хотел бы я знать, какие внутренние монологи произносят они…

Ах, ты блядь… Ты че одела-та? Не идет тебе красный шарфик. Мне б такой! Где взяла-та? Сучара. Думаешь, кому твои сиськи нужны? Насрать в них только и все. А меня мужчинки любят. И я их – знаешь как? – люблю… А этот трубку курит. Ничего так. Трубку курит, значит, бабки есть. А у этого, в портфеле, со шляпой… Нет у него бабок. И старый…

Бабы, наверное, острее реагируют друг на друга, чем на мужчин… Думаю, мир бабы состоит из зависти, злобы, дурости неверных предположений…

Ах, ты блядь… Это че? Шапка такая? Ну и дура. Не твой это стиль. Мне б эту шапку, к шарфику… Думаешь, тебя за твою жопу берут? Тебя берут, потому что ты классная соска. И все знают, что ты классная соска. А этот, с трубочкой, ничего: на меня посмотрел. Облизала бы ему все пальцы на ногах. А этот, на баклажана похожий – полный урод, старик. Бабла не ломает, ясно…

Вот и институт, моя «Кошка». Люблю это здание: люблю вообще смотреть снаружи на здание, которое хорошо знаю изнутри. Когда-то я мечтал быть хозяином всего этого дома, но теперь мне достаточно владеть пусть лишь флигелем моей лаборатории. Он расположен в глубине институтского двора, сейчас хорошо виден, поскольку зимой деревья исчезают. Я иду по ледяной дорожке, успеваю выкурить сигарету, бросаю ее в снег, рядом с окурком, который бросил вчера…