Иван взглянул на Саньку и, усмехнувшись чуть, сказал:

— Передай, толмач Санька, послу, что обиды за старое на гор­ных людей не держу и милостью своей жалую.

— И еще челом бьем — вели нам у Свияж-города быть, а не под Казанью, потому как мы клятву даем служить тебе верой и прав­дой и от тебя неотступными быть и нам, и нашим детям...

— Воевать Казань вместе с моими воинами будете ли?

— Великий государь! Всю весну во Свияж-городе стоял большой черемисский полк в сорок тыщ, а теперь тот полк разо­шелся по домам, потому как воеводы твои начали брати тяжелый ясак. Ежели бы ты в ясаках полегчил и дал нам таковую грамоту, то все обратно пришли бы и стали бы Казань воевать. И еще де­сять тыщ чуваш пришли бы, и темниковская мордва пришла бы, и от Горной стороны два больших полка.

Царь отыскал глазами Аказа, спросил:

— В минулый раз, как ты был на Москве, я обещал тебе ясак отдать, и слово мое нерушимо. На сколько лет обещал ясак от­дать, не помнишь ли?

— Помню, великий государь. На пять лет.

— Ты, брат мой, запамятовал. На три года.

— Память у меня добрая. Но я, быть может, тогда ослышался.

— У обоих у нас после свадьбы в голове шумело; быть может, я обмолвился аль ты ослышался. Принесите мне жалованную гра­моту.

Из Святых сеней вышел думный дьяк. За ним на серебряном подносе безусый подьячий нес свиток. При свитке на шнурках — отлитая в золоте печать. Дьяк развернул грамоту и начал читать:

— «Великий Государь Иван Васильевич божьей милостью царь и Государь всея Руси и Великий князь послам горных лю­дей, князей и мурз, и сотенных князей, и десятых, и чуваш, и че­ремисы, и мордвы, и можаров, и торханов слово царское дает и жалует их, и гнев им отдает, и велит взять их к своему Свияжскому городу и дает им сию жалованную грамоту с золотой пе­чатью, коей повелевает не платить им ясак три года. Той же во­лею проводит к правде на том, чтобы им Государю и Великому князю служить и хотели во всем добра, и от Свияжска неотступ­ным быти и после трех лет дани и оброка черным людям платити, как их Государь пожалует и как прежним царям платили, а по­лону русского никак у себя не держать, весь освобождати...

Читает дьяк грамоту гнусаво, спешно, Санька переводить не ус­певает, то и дело вытирает вспотевший лоб.

— ...Князей и тысяцких и сотных воевод черемисских, а також чувашских и казаков жалует царь-государь шубами с бархаты с золотом, а иным чувашам и черемисам камчатны и атласны, а мо­лодым однорядки и сукна, и шубы беличьи, а всех Государь жалу­ет доспехами и копьями и деньгами. А Большому князю черемис­скому Акубею Тугаеву Государь жалует панцирь легкий чистого серебра».

Слуги вносят в палату высокие короба. Алексей Адашев откры­вает первый короб, вынимает панцирь и подносит царю. Царь кива­ет головой, показывая на Аказа.

— Прими сей дар от Великого Государя, Аказ, сын Тугаев,— говорит Адашев и передает панцирь Аказу.—А также шубу бар­хатную с золотом прими.

Аказ с поклоном взял дары. Шубы дарят Магмету, Янгину и Саньке. По палате идет легкий шум. Царь встал с кресла, оглядел посольство. Стало тихо. Бояре подхватили царя под руки, и он по­кинул палату.

Адашев остался одаривать остальных послов...

Когда Ешка вернулся в посольскую избу, там уже никого не было. Бухнулся под лавку, сразу заснул. Сколько спал —не знает. Проснулся —в голове пудовая тяжесть, в теле ломота и дюже до ветру надо. Схватил чью-то шапчонку, натянул, выскочил на двор, огляделся, забежал за угол. Не успел застегнуть штаны — перед ним подьячий Посольского приказа.

— Ты кто?

— Ась?

— Откуда, спрашиваю, взялся?

— Да вот выбежал посмотреть. Посольство мое куда-то задева­лось, никак не найду. Сказано — проспал.

— Посольство твое у царя на пиру.

— Ах, пропади они пропадом! А меня тут единого оставили.

— Уж не Ешка ли?

— Яз — оный самый Ешка.

— Иди в избу, там тебе малиновый кафтан оставлен, бархат­ная шапка с мехом, и велено тебя на пир проводить.

— Так что же ты, приказная строка, до се молчал! — И Ешка бросился в избу.

Не успел Ешка подойти к теремному дворцу, где шел пир, как увидел, что опоздал. С крыльца спускались захмелевшие Аказ с Янгином, Самька с Магметом и другие послы. Ешка плюнул в сторону от досады.

— Эх, мать твою...— глянул на подьячего, осекся, смиренно из­рек:— Ох-ох-хо-о-о! Грехи наши тяжкие... Видно, голодному спать придется.

— Не охай. Ты что, обычай не знаешь, что ли? Все, что на пи­ру не съедено, не выпито — все в посольскую избу принесут. Иди обратно и не тужи. У нас, брат, со времен покойного Василия Ива­новича заведено—кормить послов до отвала. Тут, я тебе скажу, такое бывало: иные послы от премногой еды богу душу отдавали.

Подьячий не соврал. Слуги принесли в посольскую избу множе­ство еды и питья и снова принялись угощать послов. Через час Ешка, довольный, сытый и пьяный, лежал под лавкой и пел песни вперемежку по-русски и по-черемисски. Послы, которые не успели свалиться, подтягивали.

Адашев подошел к подьячему, сказал:

— Без моего ведома со двора никого не пускай. А то почнут шататься средь многолюдства и дары государевы, не дай бог, в ка­баках оставят.

Аказу на пиру с государем перемолвиться не пришлось. Не до этого было. Царь послал ему хлеб-соль со своего стола по обычаю, а через Адашева передал: завтра прийти к нему на обед с братом, главным послом и толмачом...