— Священника ударили железной трубой? — переспросила Катя. — Эксперт не утверждал этого категорически.

— А я утверждаю. Мне ли таких повреждений не знать? — Колосов стал совсем мрачным. — Едем на месть, осмотрим там все еще раз при свете. Есть там какие-нибудь железки? Спорить готов — нет.

Сели в машину, развернулись на шоссе и поехали к автобусной остановке. Примерно через полтора километра свернули на проселок, по которому вчера вечером возвращался отец Дмитрий. По обеим сторонам замелькали деревья, кусты. Это был уже не хвойный бор, окружавший церковь и кладбище, а лиственный лес. Кате показалось даже, что в этом лесу сохранились остатки то ли аллей, то ли дорожек. То тут, то там среди кустов и опавшей листвы были видны груды битого кирпича.

— Не пойму, что это — забор, что ли, здесь был когда-то у дороги, стена кирпичная? — спросила она.

— Наверняка был забор. Это ж территория бывшей психбольницы. Все давно развалилось, и чинить некому. — Колосов покосился направо. — Был общеобластной дурдом, а теперь, значит, будет чье-то поместье, да? Я что-то не усек.

— Захаров сказал: вроде какой-то музей, — поправила Катя. — Но, кажется, бывший учитель оперирует давно отжившими понятиями. Интересно, эта история с убийством в больнице действительно имела место?

Колосов промолчал, давая понять, что истории двадцатилетней давности могут подождать и еще четверть века. Приехали на место убийства. Днем картина была совсем нестрашная. Сельская дорога, справа и слева поля турнепса, вдоль дороги редкие заросли кустарника, далеко впереди на склоне холма — дома, дачи. Из-за верхушек елей видна церковная колокольня.

— Надо служащих банка опросить, потом водителей автобусов, на которых, он ехал, пассажиров. — Колосов безрадостно осматривал пожухлую, тронутую первыми, заморозками траву в кювете, тщательно обшарил кустарник, — То, что этот поп в банке побывал, — сомнений нет, деньги домой вез. Но, может быть, видели там, в банке, с ним кого-то? Может, вместе с ним кто-то с автобуса сошел? Будем проверять, искать. Видишь — нигде ни одной железяки не валяется. И свалки поблизости нет. Тот, кто ударил его, не воспользовался тем, что просто под руку попалось, а имел это при себе, с собой нес.

— Обрезок трубы? — спросила Катя. — Ты вроде хотел вчера кусты осмотреть, где убийца мог прятаться.

Колосов углубился в жидкие кусты, как медведь в бурелом.

— Кто-то мог его ждать здесь. Место пустынное, безлюдное, — донеслось до Кати, — а мог и не ждать, на одном автобусе с ним мог ехать и следом идти… Убить убил, а портфель не взял. Нет ничего, никаких следов присутствия… Глина как кисель. Я говорю — терпеть этого ненавижу. И потом, был бы потерпевший как потерпевший, а то поп. Я пока с его сестрой, этой попадьей, там дома разговаривал, прямо в осадок весь выпал. Катя, слышишь? Нет, все-таки чудные люди эти попы. Точно с луны. Я эту попадью спрашиваю: чем конкретно потерпевший занимался? А она мне: пастырской деятельностью. Как хочешь, так и расшифровывай. Про какие-то Иринеевские чтения толковать мне начала, про какую-то теологическую полемику с каким-то клириком Волгоградской епархии Евтихием. Спрашиваю: с кем погибший общался, с кем знаком был? Так представляешь, Катя, ни одной фамилии нормальной не назвала, а все: архиепископ Фтирский был его другом, архимандрит Африкан какой-то, отец Патрикей, отец Филарет. Надо устанавливать, кто такие. Поседеешь прямо с этими отцами! Я ей про сатанистов вопросик подкинул как бы между прочим — может, с их стороны наезды на отца настоятеля вашего были? Так она аж побелела вся, руками замахала. Не смейте упоминать, кричит, молодой человек, в моем доме этих богом проклятых отщепенцев! Не упоминайте… А мне теперь весь наш банк данных по этой нечисти перелопатить предстоит.

— Ты думаешь — это ритуальное убийство? — спросила Катя.

— Сорок три тысячи на дороге бросили, — ответил Колосов. — Это как, по-твоему?

— Но ты сам только что Захарову говорил, что убийцу могли спугнугь, поэтому он и не взял портфель.

— А старик мне поверил? — Никита горько усмехнулся. — Черта с два. Не хватало еще, чтобы слухи до деревням поползли.

— Но на ритуальное убийство это тоже не похоже. Там всегда признакн определенные. А тут их нет.

Колосов махнул рукой, отвернулся и продолжил свой личный осмотр прилегающей к месту убийства территории. Катя вернулась в машину: Никите сейчас лучше не мешать. Прошло полтора часа. Колосов не торопился. Катя знала: обычно на месте серьезных происшествий он не доверяет осмотр никому — даже собственным коллегам из отдела убийств, не Говоря уж о прокурорских и представителях МВД, приезжающих «осуществлять общее руководство». Только себе, своим собственным глазам. Пришел, как говорится, увидел и… ничего не нашел.

— Ну? Спросила она нетерпеливо, когда Колосов, усталый и запарившийся от усердия, бухнулся за руль «девятки» и закурил. — Что, полна коробочка улик?

— Будешь надо мной издеваться, пойдешь в Москву пешком.

— Ой, как страшно, какие мы грозные, сердитые. — Катя поудобнее устроилась на заднем сиденье, следя за ним в зеркало. — Так, результатов ноль. Дедукция и на этот раз подвела. Нужна свежая идея. А кто у нас самый главный по свежим оригинальным идеям, а? Уж, конечно, не вы.

— Уж, конечно, не я, куда уж нам, дефективным, — Колосов в сердцах включил зажигание. — А у вас есть свежая идея?

— Не-а, — Катя улыбнулась ему в зеркальце, развела; руками. — Раз нет идей, идем самым банальным путем — продолжаем выявлять свидетелей и очевидцев. Едем к Волкову, про которого говорил Захаров. Может, с ним нам повезет больше.

Пахло мокрой листвой и грибами. Гроздья рябин свисали через забор, соблазняя сорвать себя, попробовать на вкус горьковатую мякоть. За забором росли сосны, среди них пряталась от любопытных взоров зеленая двухэтажная дача с окном-иллюминатором на втором этаже. «Светлый призрак, кроткий и любимый, что дразнишь, вдаль меня маня?» — пел где-то там, на втором этаже за кремовыми шторами, бесконечно старомодный и пленительный тенор Печковский. Так бывает только на старых дачах в Подмосковье осенью…

— Эй, есть кто живой? Откройте, будьте добры, милиция! — Колосов хриплым разбойничьим возгласом попытался разрушить эту идиллию.

Катя, стоявшая вместе с ним перед наглухо запертой калиткой, увидела на сосне за забором высоко прибитый скворечник. На его крыше сидела белка, с любопытством посверкивала на них бусинками глаз. «Те лучи, согреть меня не могут — все ушло, чем жизнь была тепла», — пел в доме за кремовыми шторами всеми забытый тенор на старой пластинке.

— Откройте! — Колосов громыхнул кулаком в калитку.