— Немного Репетилов, нет? — Мещерский люб шаблонные сравнения из школьной программы.

— Нет, просто он другой, не такой, как мы, но, кажется, славный. Только зачем ему это все?

— Что все?

— Ну это Лесное, этот клуб-музей, эти тетки-искусствоведы, эта стройка ужасная, мальчишки, весь этот табор? Зачем ему все это?

— Ну, возможно, он делает это потому, что хочет и может: Так ты довольна поездкой,. Катя?

— Я? Нет, Сережечка.

— Вот так здрасьте. А я старался как мог.

— Я знаю, ты умница у меня, А недовольна я, потому что…

— Потому что не было сказано ни слова, ни полнамека про убийство в соседней деревне? А ты надеялась, что они только это и будут обсуждать?

— Я думала, что они хотя бы коснутся этого, хотя бы упомянут как неприятную новость.

— А они не коснулись, — сказал Мещерский, — не вспомнили.

— Или не захотели нам, гостям, это показать, — Катя вздохнула, — но все равно, не важно, спасибо тебе за это полезное знакомство. А у тебя занятные родственники, Сережа. Колоритные. Лыков, например… Только какой-то он взъерошенный. Они, что, с Салтыковым не ладят?

— Понятия не имею, когда им не ладить? Несколько лет назад они вообще ничего друг о друге не знали.

— А Лесное его предок действительно в карты проиграл?

— Вполне возможно, — Мещерский усмехнулся. — Только я вот что-то про это не слышал. Как и про клад, что там якобы зарыт.

— В каждой старой дворянской усадьбе свои легенды. Без них скучно. Надо же, при Елизавете, оказывается, еще языки людям резали! — Катя поежилась. — Фу, гадость. Лизок кокетка была, модница, на балах с утра до вечера танцевала, фаворитов как перчатки меняла, и вдруг такая дикость средневековая. Видно, допекли ее эти заговорщики во главе с Бестужевой. Это она клад заговоренный в Лесном зарыла. А как эта понять-заговоренный?

— Я думаю, это так надо понимать, что клад может быть найден только при соблюдении каких-то определенных условий, иначе в руки охотнику за сокровищами не дастся, ускользнет.

— А каких условий?

— Ну тех, что оговорены в самой формуле заговора.

— А каких именно?

— Ну откуда же я знаю? — Мещерский снова усмехнулся. — Это я так, образно. Разбойнички-душегубы на Руси такие клады любили. Заговоры клали: кто клад найдет, тот помрет или что-нибудь в этом же духе — инфернальное, с погибелью, ужасами разными связанное. Кстати, я в Питере видел портрет этой самой Бестужевой. Тетка — сущая ведьма была. Такая вполне могла что-нибудь наколдовать со злости, когда ее в Сибирь везли. A ты, я гляжу, заинтересовалась этой сказкой.

— А больше-то пока нечем заинтересоваться, Сережа, — ответила Катя. — Хотела перед Колосовым похвалиться: вот, была в Лесном, выяснила то-то и то-то, а хвалиться пока нечем. Голова гудит, мысли разбегаются вино… Ой, Сережечка, какое вино пьяное…

— Роман по тонкости европейского воспитания ничего, кроме французских вин, раньше не употреблял. Ничего, здесь всего попробует. Научат, просветят, — Мещерский засмеялся. — Зря, что ли, наш барин из-за границы домой вернулся, в родовую вотчину? Ко всему нашему помаленьку приобщится, а как же?

Катя и Мещерский были уже на пути к дому, а в Лесном жизнь постепенно затихала, как бывало всегда, когда гости убирались восвояси. Официанты торопливо убирали посуду в столовой. В офисе-кабинете умиротворенный вином Роман Валерьянович Салтыков вместе Натальей Павловной, взбодренной чашкой крепчайшего кофе, рассматривали, живо обмениваясь впечатлениями, фотоальбом интерьеров восемнадцатого века особняков Парижа, Петербурга, Лондона и Вены. Отбирали будущие образцы для усадьбы.

А на берегу пруда под сенью старинных лип темной аллей смолили сигаретки Валя Журавлев и Леша Изумрудов. Долорес Дмитриевна никак не могла свыкнуться с мыслью, что сын ее в свои девятнадцать с воловиной уже курит, и каждый раз, заметив у него сигарету, устраивала страшный скандал, читая нотации о вреде никотина для молодого растущего организма.

Поэтому ребята ходили, словно школяры, курить на пруд, подальше от материнских глаз Долорес Дмитриевны. Собственно, Изумрудову курить никто не запрещал и дома, но он во всем был солидарен со своим приятелем. Во всем, кроме одного.

— Свалили наконец-то, — сказал Валя, с жадностью затягиваясь. — Я еле дотерпел. Любит наш патрон тусоваться допоздна. Этот мелкий (он имел в виду Мещерского) тоже, оказывается, родня ему, вроде князь какой-то там. А девка у него ничего, милашка. Интересно, волосы у нее крашеные или нет?

Изумрудов пожал плечами — тебе не все ли равно?

— Смешно смотреть на них на всех, — сказал он чуть погодя. — На всех этих, кто сюда таскается. Говорят, говорят, мелют языком, мелют. Чего мелют? А наш все слушает, радуется все чему-то. Чему радуется? Чудной он все же парень, прибабахнутый какой-то, хоть и старик уже.