— Ну и как же вы расстались в тот день, в каких отношениях?

— Он нас выгнал — отец Дмитрий. Мы ушли.

— Куда ж ты ушел?

— На кудыкину гору.

— В разнос, что ли, полный? — спросил Никита. — Ты пьешь?

— Грамма не употребляем отравы.

— Во сколько вы расстались?

— У нас циферблатов нету, — Мячиков вытянул вперед руки так, что задрались рукава пальто. — Из принципа не носим.

— И что ты делал все эти дни? Где бродил?

— Не ваше дело, — буркнул Мячиков. — Ничего плохого мы не делали.

— А тот день, четверг, как ты провел?

— Никак.

— Вечером где находился?

— Дождь шел, лило как из ведра, мы спали. Когда сыро — мы не выходим. Нам здоровье, в тюрьме подорванное, не позволяет.

— Где спал-то?

— Дома. У нас дом, между прочим, собственный имеется. Мы не какие-то там бомжары, у нас и прописка, и паспорт законный, недавно обмененный.

Колосов хотел обыскать его лично, осмотреть одежду — нет ли пятен крови, но тут за дверью послышался шум. По коридору загромыхали чьи-то шага. В «предбанник» влетел взволнованный Кулешов.

— Что? — спросил его Колосов. — Ну? Что?

— Только что звонили. Труп, Никита Михалыч. Женщина убита по дороге на станцию!

Мещерский привез Катю из Лесного, проводил до лифта и отчалил, предоставив ей самой объясняться с «драгоценным В…». Катя опять проигнорировала звонок и открыла дверь квартиры своим ключом — и здесь темно как в погребе. Свет в прихожей демонстративно погашен. А в комнате работает телевизор — солнце полуночников.

«Драгоценного» она обнаружила на полу, восседавшего на сброшенных с дивана подушках, вперившего взгляд в экран. При появлении Кати ни один мускул дрогнул на его лице — гордый профиль был точно изваян в граните. Рядом с креслом на полу несла лукавую горькую вахту полупустая бутылка армянского коньяка. А вокруг на ковре были разбросаны фотографии.

Кати нагнулась, собрала их. Это все были снимки разных лет: черно-белые и цветные. И на всех была она — маленькая, большая, ясельного возраста, школьного, после выпускного вечера, после сдачи госэкзаменов в университете, в летнем сарафане, в купальнике, в милицейском мундире, в шортах, в вечернем платье, с «драгоценным» и без него.

Он пошевелился, поднял взор — в глазах сплошное коньячное араратское море, захлестнувшее берега. Катя опустилась на пол рядом с ним, прижалась щекой к плечу.

— Ну хочешь, совсем больше никуда не поеду, — сказала она тихо.

Он молчал.

— Из дома ни ногой, хочешь?

Он молчал.

— И зачем мне все это? Толку никакого. Он молчал.

— И правда, кому какое дело, кто убил того священника, — Катя вздохнула. — Как ты говоришь? Ну убили и убили. И земля пухом. Верно?

Он упорно не раскрывал рта.

— Смотри какие мы с тобой на этом фото. Особенно ты, — Катя взяла свадебную фотографию. Плотнее прижалась щекой к плечу «драгоценного». — Ты тут мужественный. Сильный.

— Не подлизывайся ко мне.

— Я не подлизываюсь, — Катя старалась изо сил. — И вообще, если подумать хорошенько, ты абсолютно прав. Ты всегда оказываешься прав. А у меня просто такой характер дурацкий. Ты же знаешь — я с детства ненормальная. Если что-то меня зацепит, я теряю покой, до тех пор, пока…

— Ну узнала что-нибудь для себя полезного у Серегиного кузена из Парижа?

Катя внутренне поздравила себя с маленькой победой. Так держать!

— Нет, ничего не узнала. Ты и тут оказался прав, Вадичка. Пустая, бесцельная поездка.

— А я всегда прав, — тон Кравченко смягчился. — Ты бы поменьше разных обалдуев слушал вроде своего горе-пинкертона из угро и побольше со мной советовалась, со своим мужем.

— Да, Вадичка, да, — Катя дотянулась до его решительного подбородка и поцеловала, попав губами в любимое место — ямочку, составлявшую одну из ярких примет «драгоценного», — ты только не сердись, когда я спорю с тобой, ладно? Это у меня такой нрав, мне трудно бывает справиться с собой. И потом ты же знаешь — я такая любопытная. А это, говорят, вроде болезни…

Кравченко тяжко вздохнул. Поднялся, достал бокалы (без Кати они вдвоем с пятизвездочным обходились без лишних посредников), разлил остатки.

— Ну все? — кротко спросила Катя. — Мир?

Звон бокалов возвестил перемирие — хрупкое и недолговечное, как семейное счастье.

Хотя в сельской местности слухи распространяются со скоростью звука, Марии Аркадьевна Ткач, о новом убийстве еще ничего, не знала. Понедельник, как известно, день неблагоприятный и неудачный. И неудачи самой Марины Аркадьевны начались с того, как она приехала в Лесное с твердой надеждой застать там Салтыкова и не застала его. Хотя он должен был быть именно там, а не где-то еще, он уехал, исчез, испарился. А в результате рухнули и все надежды, которые возлагала Марина Аркадьевна на эту «нечаянную» встречу.