А вот запах крови на охоте, запах дичины никогда не был ему противен.

— Баню топить, Марат Евгеньич? — услужливо суетился Мазай. — Сей момент организуем.

— Подожди с баней. Знаешь, я бы хотел сегодня вечером… Сделаешь?

— На уток, что ль?

— Нет, на кабана. — Марат зажал карабины под мышкой.

— Никак невозможно.

— Почему?

— Да потому, что…

— Подожди, я еще матери позвоню, не дозвонился.

Звонок в Москву. Гудки, гудки… Нет, Александры Арсеньевны, единственной женщины, чей запах даже со сна, с постели никогда не вызывал в Марате неприятных ассоциаций. «К подруге поехала, подруга ее на дачу звала погостить. Сейчас июнь, лето… все правильно. Вернусь, отвезу ей цветы. В «Царстве Флоры» сделают приличные».

— Так какие проблемы, Мазай? Не понял?

— Нетути кабанов. — Егерь кивнул на двор охотхозяйства. — Постреляли черти всех до единого. Я ж говорю, вчера гомозились и позавчера. С Москвы заявились на трех машинах. Ну, и всех забили, которые в загоне-то хрюкали.

Июнь — месяц не охотничий, несезонный. В Евпатьевский лес, если поступать строго по закону, по правилам, доступ охотникам категорически запрещен. Но охотхозяйство придумало, как организовать досуг для состоятельных клиентов, и летом в специальном загоне на задворках всегда содержалась пара-тройка ручных кабанов, которых кормили и выращивали на забаву охотникам. В других охотхозяйствах также содержали на убой лосей, косуль и даже медведей, особенно для богатых иностранцев, не разбиравшихся в сезонности русской национальной забавы.

Но косули и медведи Марата на этот раз не интересовали. Ему нужен был кабан.

— Мазай, ты меня знаешь, я слова «нет» не признаю.

— Но никак ведь невозможно.

— А что, лес разве далеко? — Марат улыбнулся, крепче зажал карабины под мышкой.

— Да в лесу ведь, сами знаете, Марат Евгеньич… Строго ведь сейчас. Того ведь, этого…

— А ты разве не егерь, не хозяин здесь?

— Да как сказать, хозяин-то хозяин, но… Непорядок это.

— Конечно, непорядок. За непорядком я и пер сюда двести с лишним километров. Порядки и правила мне и в Москве надоели вот как. — Марат чиркнул себя ребром ладони по горлу. — За непорядок и плата будет непорядочная. — Он достал из кармана куртки бумажник и отсчитал егерю двадцать пять тысячных купюр. — Вот, прими.

— Марат Евгеньич!

— Подожди, я опять матери позвоню, айн момент. — Марат снова прижал сотовый к уху. Набор одной кнопкой. Гудки, гудки…

— Алло!

Голос матери слегка запыхавшийся, оживленный.

— Мама, это я. Привет, где ты была? Я звоню, звоню.

— Здравствуй. — Голос матери, такой близкий за сотни километров. — Я Тофи выводила.

Тофи — маленький серый пудель на тонких лапках, сквозь стриженую шерсть розовое тельце просвечивает, как сосиска. Самое дорогое для Александры Арсеньевны существо, ну, конечно, если не считать сына, Марата.

— Как себя чувствуешь, мама?

— Хорошо, и давление сегодня хорошее.

— Я рад тебя слышать.

— А ты где?

— Так, в одном месте. Далеко от Москвы.

— За городом? Ты в клубе? Ты там… с кем-то, да? С женщиной? — В голосе Александры Арсеньевны — легкая трещинка.

— Я один, мама.

— Я ее знаю?

— Я один.

— Никто, Марат, ты слышишь, никто никогда не будет любить тебя так, как я.

— Я в охотхозяйстве в Евпатьеве. Я пробуду здесь до завтра.

— Ты же не собирался на охоту. И потом — какая сейчас охота? Разве можно…

— Так получилось, мама. Спонтанно. Мне надо было уехать. Мне захотелось.

— Тебя очень хорошо слышно. Отличная связь, как будто ты в другой комнате.

— Я приеду к тебе, мама. Как только вернусь, я приеду.

Марат отнял телефон от уха и поднес к губам. Мама… Ей было девятнадцать, когда он родился, а отец был намного старше… Она всегда пользовалась успехом у мужчин. Когда отец умер, ей предлагали выйти замуж не раз и не два, но она не вышла из-за него, Марата… Золотистые волосы, лебединая шея, улыбка, как у Марины Влади… Мама… какие цветы ей выбрать на этот раз в «Царстве Флоры»? Что-то редкое, экзотическое? У них все есть, они…

— Баню-то затапливать, Марат Евгеньич? — в который уж раз проникновенно осведомился егерь Мазай, успевший спрятать «гонорар» в карман необъятных своих камуфляжных шаровар.

— Утром. А сейчас… прямо сейчас я бы хотел… ну, ты слышал чего.

— С дороги-то, не отдохнумши? Двужильный вы, что ли?

— Я охотиться приехал. Стрелять.

— Эх, попадемся охотнадзору! Или менты, не ровен час, нагрянут.

— Ты же лес как свои пять пальцев знаешь. Та поляна у оврага, про которую ты в прошлый раз говорил…

На поляне у оврага, по дну которого протекал ручей, егеря разбрасывали соль. К ручью на водопой сползалась, сбегалась разная тварь лесная, в том числе, конечно, и кабаны, которых развелось в последнее время в Евпатьевском лесу видимо-невидимо.

— Я в засаде буду, в кустах, — сказал Марат. — Сейчас только переоденусь, сапоги достану из багажника.

— Ладно, тока, чур, уговор — если матки с поросятами, то вы, это… не берите уж греха на душу. Куда я потом с молодняком-то денусь. С сиротами. Там здоровый один есть, ну, секач… Если придет на соль — ну, значит, ваше счастье. — Егерь прищурился. — Так и не понял, чего горячка-то у вас такая? Муха-то какая укусила вдруг, чтобы так вот, без предупреждения, без звонка из Москвы, сюда?