Каждая часть меня, которая не лежала на столе, бросилась к выходу, пытаясь побороть тяжелый вес, который давил на меня и держал неподвижно. Тело на столе вдохнуло через нос — легкий, хрипящий звук из-за запекшейся корки крови.

Последовал еще один длинный глоток.

Кристоф почти упал на сигналящие машины, отодвигая их к стене. Он напрягся, а лицо поднялось к потолку. Рот открылся, а глаза закатились до тех пор, пока все, что вы могли видеть в них, — это белый цвет. Его бедра дернулись вперед, и он почти снова упал, разбивая и раскалывая тяжелый пластиковый корпус машины, показывающей высокие, сильные сполохи моего сердцебиения. Экран разлетелся, когда я посмотрела на него, и полетели искры.

— НЕТ! — заревел Брюс и прыгнул вперед. Он схватил Кристофа, выдергивая его руку от жадного, клыкастого рта, который находился на кровати. Толчок прошел сквозь меня, и в течение вызывающего головокружение момента я стояла и лежала в одно и то же время, разрывающаяся в абсолютно разных направлениях, как кусок пленки для пищевых продуктов, которую пытаются растянуть. Зубы щелкнули с сильным шумом, как удар бильярдных шаров, отражаясь внутри моего черепа, и через меня прошла красная агония.

Рычание. Звук, как будто кулаком ударили плоть, крик боли, который принадлежал мне, поднимался из горящего горла. Место в горле, где жила жажда крови, горело огнем — горячий, сладкий удар, похожий на тот, когда я смешивала Джим Бим с кока-колой, пока папы не было дома. Мое тело — разрывное течение, которое поймало неосторожного пловца, плоть сжималась вокруг ядра того, чем я была, вокруг меня, привыкшей к свободе. Мышцы кричали и сжимались, и я...

... упала, скользя с операционного стола и получая ошеломляющий удар головой. Приземлилась на что-то слишком мягкое, чтобы быть полом, что-то корчащееся подо мной, и мои пальцы погрузились в копну волос, прежде чем кто бы то ни был поднялся, откатывая меня и тряся. Пластмассовая трубка свободно дернулась из носа, ее петля разорвалась над моими ушами.

Беспорядок. Крики. Шум. Я снова кричала, билась, когда загорелась жажда крови. Больно. Боль была повсюду, как если бы меня окунули в бензин и подожгли, и я хотела больше той красной штуки. Я могла чувствовать ее вкус на своих губах, дым и специи, приятная, горячая, красная, полная аромата губ парня и аромата холодных, зимних глаз. Он был на вкус как опасность и дикость, и горячий бриз, пробирающийся в окна машины в сумраке пустыни, когда вы едите со скоростью восемьдесят миль в час и в ближайшее время не собираетесь останавливаться. Корица, мужчина, совершенство, и я хотела больше.

Кристоф схватил меня. Он был мертвенно-бледным, его щеки впали. Но глаза сверкали, и второе обличье было как мягкий парфюм. Я могла почувствовать его, волны невидимой силы двигались под моей кожей.

Никто другой не чувствовал даже отдаленно то, что чувствовал он.

Мой подбородок дернулся вперед, быстро, как нападающая змея, а зубы снова столкнулись, до его горла оставался крошечный дюйм. Так близко я чувствовала на нем соленый запах пота, а его тело, которое находилось подо мной, было невыносимо далеко. Мне было холодно и жарко одновременно, ожесточенные ощущения боролись за контроль надо мной.

— Дрю! — рыкнул он, и я замерла.

Я знала этот голос. Это как если бы папа замолчал и принял военное выражение лица. Это означало, что мне надо остановиться и обратить внимание. Что я и сделала. Мои веки затрепетали, превращая все в щелчок затвора.

— Как много? — потребовал Брюс из другого конца комнаты. Забавно, он казался испуганным. — Рейнард? Как много?

Дрожь пробрала меня, как животное, которое трясет что-то в своих зубах. Но жажда крови отступила, и тошнота росла быстрым, сильным спазмом.

— Три, — ответ Кристофа был дыханием звука. — Вам повезло, что ей не потребовалось больше.

— Черт бы тебя побрал! — Брюс двигался. Шелест одежды, и Кристоф напрягся. Я издала странный, скулящий звук. Я чувствовала себя так, будто меня разделили и неправильно собрали заново все части, каждый дюйм моего тела болел.

Шар тепла ударил в живот и распространился туманом теплого удовольствия. Он успокоил боль и впитался, и если бы не тот факт, что я больше не кровоточила во всех местах, о которых думала, возможно, я могла бы встать.

Но я позволила своим глазам закрыться. Это облегчение — просто лежать в руках Кристофа и знать, что он все держит под контролем.

Маленький голосок внутри меня пытался сказать, что мне следовало бы беспокоиться о чем-то еще, но я быстро заткнула его. У меня уже было все, о чем я могла волноваться. На моей тарелке беспокойства больше не было места для чего-то еще.

— Уже побрал. Уходите, — голос Кристофа был сухой шелухой. Он прочистил горло. — Дайте ей немного пространства. Если темная аура накроет ее...