— Совсем не возникает?

Он подумал.

— Приснилось тут недавно. Как будто я все забыл и... это... Как будто вылетело все из головы и я с кем-то переспал. Как раньше. Не поверишь — в слезах проснулся! Лежу и думаю: как же жить после такого?

Он поил меня чаем. На столе лежал порезанный рулет с маком. Рядом с диваном я разглядел раскрытый на середине томик в черном переплете. «Афанасий Великий. Творения». Я спросил: интересно ли это читать? Кирилл сказал, что пока трудно. Но со временем...

— Не скучно тебе?

— В смысле?

— Да вообще. Ты же привык к другой жизни.

— Ну, привык... Отвык уже... То, что сейчас, — это лучше.

— Играешь?

— Не знаю. С этим сложно. Как раньше — не хочу. Хочу религиозную музыку играть. То есть... такой рокабили, чтобы можно было играть в церкви.

— Во ты дал! Получается?

— Не-а. И так пробовал, и этак. Пока не выходит. Недавно думал: продам на хрен гитару и в Лавру уеду. Сразу месяца на три. А деньги на монастырь пожертвую. Не хочешь, кстати, съездить? Тебе бы понравилось.

— Неужели действительно все бросишь? Ты же не был таким.

— Ну, не был.

— Ты же был number one!

— Я и сейчас намбер уан!

Мы о чем-то договорились. Кто-то кому-то должен был позвонить... Иногда я спрашивал о нем у общих знакомых. Те пожимали плечами: наверное, он все-таки уехал в свою Лавру.

В то время я любил выпить пива со знакомой корейской девушкой. У нее были завитые пышные волосы и будто нарисованные глаза. Очень чувственные. Она была настоящей кореянкой, хоть и родилась в Петербурге. Иногда выпить пива ее приглашал кто-нибудь другой.

Такие девушки появляются в Лениздате где-то раз в три месяца. Может быть, они члены тайного фан-клуба всех журналистов Петербурга одновременно? Девушек водят на презентации, знакомят со знаменитостями, а потом запираются с ними в редакционных кабинетах. Возвращаясь, они равнодушно поправляют смятые юбки. Так продолжается некоторое время, а потом девушки исчезают. Работа в петербургских газетах оплачивается плохо. Должны же у журналистов быть хоть какие-то радости?

В тот раз вечеринка не задалась. Кто-то из коллег купил бутылку шампанского. Народу было столько, что я не понял даже, каким оно было на вкус. Потом все переместились за угол, в «Бар Юрского Периода». Потом сидели в садике рядом с Публичной библиотекой.

— Зачем было покупать это шампанское?

— Куда пойдем?

В глубине, за деревьями, мужчина в шляпе и с портфелем писал на кусты. Денег оставалось катастрофически мало. Кореянка за рукав дергала фотографа Щукина.

— Сфотографируй меня!

— Отстань!

— Ну сфотографируй!

— Знаешь, сколько стоит моя пленка?

— А если я лифчик сниму? Сфотографируешь?

Я предложил пойти в «Money-Honey».

— Там дорого?

— Так себе.

— А за вход заплатить?

— Я договорюсь.

— Точно?

— Ну, хотя бы попробую.

Пойти решили пешком. По дороге выпили еще пива. Кореянка пробовала икать, но передумала. «Money-Honey» квартирует за оградой Апраксина Двора. Под аркой там обычно наблевано и валяются коробки из-под бананов. Возникла мысль бросить всех и увести кореянку в глубь территории. Впрочем, пива хотелось больше. Пару раз я обо что-то споткнулся. Перед входом толклись девушки и охранники в камуфляже.

Знаете, кого я увидел, пройдя вовнутрь? Ну да, все правильно, Кирилла. Длинный, тощий, ухмыляющийся, он, оседлав стул, сидел на сцене. Снова наголо бритая голова и глумливая тишотка. Сапоги — такие острые, что дотронься — и палец придется бинтовать.

В руках Кирилл держал бутылочку «Балтики №5». Он отхлебнул и наклонился к микрофону.

— Ну что? Начинаем?

Зал оторвался от кружек и приветственно замычал.

— Эй, носатый! Ты! ты! Тебе тоже привет! Как у тебя с той девицей?

Все посмотрели на носатого. Парень смутился и сказал, что не помнит никакой девицы.

— Твою вчерашнюю подружку запомнил весь клуб. Она была такой жирной, что, выходя, снесла боковые стойки двери.

Было тесно и накурено. Как и должно быть в салуне для настоящих ковбоев. Только настоящие алабамские ранчмены и сидели вокруг. У некоторых коки были такой длины, что, поворачивая голову, они задевали сразу троих соседей. К кирпичной стене напротив входа было прибито старое кожаное седло. Сесть всем вместе не удавалось. Коллеги расползлись по залу.

— Разобрались? Имейте в виду: я начинаю!

«Йух-ты!» — взвизгнули девушки.

Одна, ослепительная, сидела на высоком стульчике прямо передо мной. У стула были бесконечно длинные ноги. У девушки тоже. Пиво она потягивала из бутылки через трубочку. Гадость ведь! Пиво нужно пить, широко открывая рот, запрокидывая голову и проливая немного на грудь. Я посмотрел на свою кружку и понял, почему так пьян.

Это не было концертом. Это была граната, взорвавшаяся в голове каждого сидящего. Выкатывая глаза и упираясь губами в микрофон, Кирилл ревел и стонал, а я знал, что он имеет в виду с точностью до миллиметра. Это обо мне. Обо мне и таких, как я. Это песня о моей жизни. Эта песня и есть моя жизнь.