Впрочем, очень быстро вензаболевания перестали быть для меня экзотикой. Это повторялось столько раз, что иногда бывает трудно вспомнить очередность. Длиннолицая скрипачка из знаменитого ансамбля (двухнедельный курс пенициллина в больнице на Восстания). Вечеринка с тремя учительницами младших классов (тяжелый, с осложнениями трихомоноз, до сих пор отдающий горьким привкусом на языке). Какие-то балерины с косичками...

Так что симптомы я узнал сразу. Стоял над унитазом и разглядывал свой искалеченный член.

— Мазефака... Мазефака, блядь!.. Мазефака...

На кухне я выкурил сигарету. Пепел стряхивал в тарелку. Потом снял телефонную трубку. Кому, интересно, я собирался звонить? Мне вспомнился мужчина из суицидальной больницы. Тот, с порванными мышцами шеи. Большой член, говоришь?

Я вернулся в комнату. Щенок на своих кривых лапах по диагонали полз от книжного шкафа к дивану. Он уже понимал, что это его дом. Он был веселым и любопытным. День за днем он исследовал доставшуюся ему территорию.

Щенок задрал на меня умную морду. Может быть, даже успел понять, что что-то не так. Он завилял всей задней частью длинного тельца, а когда я протянул к нему руку, бросился, задирая лапы, бежать. Разумеется, я был быстрее.

Он посмотрел на меня черными глазами. Лизнул мне пальцы. Я отвернулся, вдохнул поглубже и сжал кулак. Вдох получился судорожным. Всей рукой, до самого плеча, я чувствовал его агонию. Поверьте, это было посложнее, чем распилить собственное запястье.

Пальцы я не разжимал долго. Мертвое тело казалось намного тяжелее живого. Я дошел до помойного ведра. Прежде чем положить туда трупик, не удержался и посмотрел. Умирая, он описал мне рукав. Поверх кулака свисали смешные щенячьи ушки. В ванной я долго тер руки мылом и губкой. Посидел, глядя в стол, на кухне. Через полчаса все-таки донес ведро до мусоропровода.

Потом я стоял у окна и курил. Окно было большое, но мутное. Последний раз его мыли год назад... тоже весной. Помнится, тогда я собирался уехать в Гоа.

Как глупо все получилось... хотя и счастливо тоже. Снаружи светило весеннее солнце. Сосульки-фаллосы и все такое. Весна все-таки началась.

Следующая, еще одна весна.

«Охо-хо», — выдохнул я.

Потом он так и не вспомнил, с чего они тогда завелись. Выпили после редколлегии по паре «Балтики», плюнуть бы да разойтись — так нет! Спустились на второй этаж к Сердитову, он сказал, что занят. Зато были свободны неизвестно откуда взявшийся немец-журналист и новенькая стажерка. После еще одной «Балтики» немец ушел, а стажерка осталась. Так они и встретились.

На шее у девушки был повязан платок. Тем же вечером выяснилось, что он должен скрывать шрам, здоровенный рубец через все горло. Шрам на шее, множество шрамов на руке: несколько лет назад резала вены. Насчет рубца он решил, что она пробовала вешаться. Его знакомый патологоанатом рассказывал, что у тех, кого вытаскивают с того света, на шее всегда остаются такие шрамы. Через год с лишним они сходили в тату-салон, и девушка обзавелась каннибальским узором на левом плече. В общем, вы представляете, что у нее было за тело.

Из Лениздата по Фонтанке они дошли до мексиканской кантины «La Cucaracha». Если бы остались там, то эта книга была бы о мексиканской кухне. Но из «Кукарачи» они ушли, на красный свет перебежали Невский возле Аничкова моста и отправились в «Метехи», грузинское кафе напротив Цирка. Дотуда добрались всего втроем: он, она и девушка-бильдредактор, у которой были выпученные глаза и противная родинка на щеке.

В «Метехи» низкие потолки, всего пять столиков, на стенах картинки под Пиросмани. На одной носачи в громадных кепках читают надпись «Всегда в продаже свежый пиво». У мохнатой официантки были золотые передние зубы. Она совсем не говорила по-русски и стоимость заказа написала на салфетке. За их столик подсели несколько молоденьких европейцев. Парень с девушкой были вроде бы из Швейцарии, а их приятель — испанец. Когда «Метехи» закрылся, молодой человек предложил продолжить вечеринку в квартире его родителей, здесь напротив.

Представляя их друг другу, редактор ее отдела сказал про молодого человека, что он — «супержурналист» и «гордость их редакции». Так что теперь он сплетничал о «звездах», рассказывал, как прыгал с парашютом на Петропавловскую крепость и как его возили на экскурсию в настоящую тюрьму. Он видел, что девушке нравится.

Где-то в час ночи швейцарка заныла, что хочет хэша. Наверное, он был здорово пьян, потому что тут же поперся с ее приятелем покупать анашу. Побродив по неосвещенной Моховой, он мобилизовался и сказал, что, наверное, пушеры ушли спать. Пока их не было, оставшиеся гости нашли в холодильнике банку соленых грибов и зачем-то их пожарили. Дым от подгорелых соленых грибов (как вам такое блюдо?) ел глаза, и гости стали собираться. Пучеглазая бильдредакторша забрала на такси его последние деньги. Девушку он уговорил остаться. Зачем уезжать, раз все так славно началось? И, главное, как? Я включу тебе музыку, а с утра сварю кофе, я очень вкусно готовлю кофе, и спать ты можешь в другой комнате.

План его был коварен, но спьяну незамысловат. Вообще-то он был уже четыре года как женат и привык к этому. Ругался с водопроводчиком, с гонораров покупал жене шоколадки, приглашал в гости друзей семьи. Изменять жене он не собирался. Но в ту ночь на пороге возник, положенные слова говорил, влез в постель и долго целовал ее теплую кожу... Глядя, как снаружи светает, он продолжал нести бред. Не мог поверить, что ничего не изменишь, идиотом выглядеть он все-таки будет... он ведь даже трусы снял. Он не добился вообще ничего. Едва дождавшись, пока откроется метро, она оделась и уехала.