На подступах к Дворцу возмутители спокойствия неожиданно столкнулись нос к носу с подразделением дозорных лучников, которые возвращались в Пти-Шатле, и возвращались не одни: между их рядами шагала восхитительная брюнетка.

Она гордо шла, подняв голову, со связанными за спиной руками, с рассыпавшимися по плечам волосами, не делая ни малейшего движения, чтобы прикрыть свою вызывающе обнаженную грудь, видневшуюся из широкого декольте разорванного ярко-красного платья. Напротив, она улыбалась всем встречным мужчинам и отпускала шутки, способные заставить покраснеть последнего бродягу, смотря на всех бесстыдным и кокетливым взглядом своих блестящих глаз. Но ее вид довел неистовство студентов до высшего предела.

– Марион! – взревел Готье де Шазей. – Кумир Марион! Что ты такое сделала?

– Ничего, мой птенчик, ничего, кроме того, что облегчила страдание человечества. Толстуха галантерейщица с рынка Невинных застукала меня в кладовой со своим сыном, весьма бойким малым пятнадцати лет, которому очень мешала его девственность и который попросил меня, конечно, очень вежливо, его от нее избавить. Это такие вещи, от которых не отказываются, особенно в такой неурожайный год, но старуха крикнула стражу…

Один из лучников ударил девицу, да так сильно, что у нее перехватило дыхание, и она согнулась от боли.

– Пошла, бесстыдница! Или…

Он не успел договорить. Молодой Шазей поднял руку и бросился на солдат с криком:

– Вперед, ребята! Покажем этим невежам, что ученики Наваррского коллежа не дают в обиду своих друзей.

В одну секунду завязалась драка. Лучники имели при себе оружие, которым, правда, почти не могли пользоваться в рукопашной драке, и были одеты в кожаные куртки со стальными пластинками; но студентами двигала ярость, и дрались они отчаянно.

Тем не менее бой был слишком неравным. Вскоре земля была усеяна полдюжиной полуживых школяров с окровавленными носами и рассеченными бровями. Другие обратились в бегство, и, когда восстановилось спокойствие, Катрин, следившая за сражением больше с веселым любопытством, нежели с боязнью, заметила, что узница исчезла во время стычки, но зато ее место занял молодой Готье. Сдерживаемый двумя солдатами, он выкрикивал обвинения и ругательства, ссылаясь на университетские вольности.

– Я буду жаловаться! – рычал Готье. – Наш ректор будет протестовать, и монсеньор епископ встанет на мою защиту. Вы не имеете права…

– Известно, что школяры на все имеют право, – парировал сержант, командовавший отрядом. – Но только не нападать на стражу с целью освобождения пленницы. И я бы посоветовал твоему ректору помалкивать, если он не хочет неприятностей. У мессира Филиппа де Тернана, нашего нового прево, тяжелая рука.

Имя поразило Катрин, так как это было бургундское имя. Раньше в Дижоне или Бурже она часто встречала сира де Тернана, который был одним из близких друзей герцога Филиппа. Он действительно был беспощаден. Но это был человек незаурядной доблести и честности. И вот теперь он – прево Парижа? Парижа, освобожденного людьми короля Карла! Решительно все встало с ног на голову! Безжалостная гражданская война, которая в течение стольких лет сталкивала арманьяков и бургиньонов, наконец закончилась.

Думая, что, может быть, она смогла бы стать чем-нибудь полезной неугомонному школяру, она приблизилась к сержанту, который выстраивал свой отряд.

– Что вы собираетесь делать с пленником, сержант? – спросила она.

Человек обернулся, посмотрел на нее, потом, по-видимому, удовлетворенный осмотром, улыбнулся и пожал плечами:

– То, что делают обычно с ему подобными, когда они слишком шумят, мой юный дворянин: посадить прохладиться. Ничто так не остужает горячую голову. Камера, чистая вода и черный хлеб в подобных случаях творят чудеса.

– Вода и черный хлеб? Но он такой худой…

– Как и все мы! Мы же несколько недель умирали с голоду, когда монсеньор коннетабль вошел в Париж. Черный хлеб все-таки лучше, чем совсем без хлеба. Эй, вы! Вперед!

Катрин с грустью смотрела, как удаляется нескладная фигура.

Когда они наконец прибыли к подступам Сен-Мартен-де-Шан, там было огромное скопление народа. Настоящая человеческая река билась в стены монастыря, сдерживаемая на улице Сен-Мартен кордоном солдат, загородившим улицу и мешавшим подойти к центральному входу.

Люди переминались с ноги на ногу в грязи, даже не пытаясь прорвать заслон.

Всадники же могли плыть в этом людском море, в котором слышались недовольные крики тех, кому приходилось подаваться в сторону, чтобы избежать лошадиных копыт.

Катрин и Беранже поехали прямо на солдат, за которыми были заметны выставленные в полном порядке шеренги, боевые знамена, рыцари в доспехах и священники в парадном облачении. Яркие цвета рыцарских плащей с гербами, плюмажи смешивались с черными и фиолетовыми цветами ряс священников.