– Вы и так уже достаточно выпили. Взгляните на себя: вы совершенно пьяны!

– Тем лучше! Мне кажется, что я не так несчастна. Вино помогает забыться… Дайте мне еще вина, друг Тристан!

– Что бы вы хотели забыть, Катрин? Разве вы не знаете, что ваш супруг теперь больше, чем когда бы то ни было, нуждается в вас?

– Арно всегда нуждается во мне, – отчаянно тряхнув головой, вскричала Катрин, – всегда! Но никто никогда еще не спрашивал у меня, нужен ли мне Арно. Я – его отдых, его развлечение, хозяйка его дома и его первый вассал, его любовница и служанка; все находят нормальным, справедливым и правильным, что я без устали выполняю эти обязанности. Без устали… и не испытываю при этом никогда ни малейшего желания играть другую роль, единственную – роль любимой женщины. Почему я никогда не беру, но всегда берут меня? Он взял меня в плен, Арно, приковал меня к себе своим именем, своей землей, своими детьми… своими ласками! Я его жена… до такой степени, что в подобные минуты он меня просто забывает и послушен только своему безумному эгоизму! Вы пришли напомнить, что он – мой муж? Он принадлежит войне, и все…

Внезапно она упала на грудь Тристана, обвила руки вокруг его шеи и, приподнявшись на цыпочки, прижалась к нему.

– Такая любовь – рабство, друг Тристан, и даже хуже этого. Бывают моменты, когда я так хочу, ужасно хочу все это разбить, освободиться. Вы не хотите мне помочь?

Бесстрастный фламандец задрожал. Он был уверен, что найдет угнетенную, подавленную женщину, опустошенную и сломленную, но только не такую Катрин, полупьяную от вина и гнева, в безумном отчаянии перемешивающую свою злобу, гнев и жажду любви.

Взволнованный ароматом женственности и взбешенный от того, что его собственное тело волнуется больше, чем допускал разум, от прикосновения этого слишком нежного тела, он попытался отстраниться от нее, но она с новой силой обвила его плечи.

Страдая, он прошептал хриплым голосом:

– Катрин, вы бредите! Время уходит!

– Ну и пусть! Я не хочу ничего знать, я не хочу больше бороться… я не хочу командовать, вести войну. Я хочу быть женщиной… только женщиной… и я хочу, чтобы меня любили.

– Катрин, опомнитесь! Отпустите меня…

– Нет! Я знаю, что вы меня любите… уже давно, и я устала быть одна! Мне нужно, чтобы мной занимались, чтобы жили для меня, со мной. На что мне мужчина, который мечтает только о том, чтобы убивать или дать убить себя во имя славы!

– На что он вам? Пока что вы должны попытаться спасти его от худшего, сохранить отца детям и единственного господина для самой себя. Что же касается меня, Катрин, вы ошибаетесь, пытаясь меня искушать. Я вас люблю, это правда, но я сделан из того же теста, что и Монсальви, я такой же, как и он! Даже, может быть, хуже, потому что я мечтаю о власти! Придите в себя и вернитесь на землю! Что бы он подумал о вас, если бы видел в эту минуту?

Она запрокинула голову, посмотрела на него, ее глаза были затуманены, а приоткрытый влажный рот обнажал маленькие блестящие зубы.

– Я не знатная дама, – пробормотала она, ласкаясь к нему, как кошка, – я девушка с Моста Менял… Самая простая девушка, как и ты простой человек, Тристан! Мы не рождены на вершинах! Тогда почему бы нам не любить друг друга? Может быть, ты поможешь мне забыть моего безжалостного сеньора…

С частым дыханием и бьющимся, как большой церковный колокол, сердцем Тристан чувствовал, что еще мгновение, и он дойдет до того момента, когда уже невозможно будет вернуться назад.

Она заставила его играть гротескную роль Иосифа, надменного и полного предрассудков перед лицом очаровательной жены Потифара, которая, однако, даже не осознавала своей наивной испорченности.

Еще несколько секунд, и он сорвет это платье, которое открывало его взгляду так многое, бросит Катрин на кровать, чтобы найти секрет ее женственности и забыть все, пользуясь минутным душевным расстройством, о котором она будет жалеть. Но танталовы муки все же подошли к концу, и Тристан почувствовал, что восхитительно идет на дно…

Скромное царапание в двери спасло как раз вовремя. Его лоб был покрыт потом, волосы слиплись, и он дрожал как в лихорадке.

Отчаянным усилием он освободился наконец от ее рук.

– Довольно! – проворчал он. – Вы не слышите, что стучат?

Через дверь приглушенный голос хозяйки сообщал, что внизу ждут рыцари из Оверни и что они очень спешат.

Тогда, не желая больше слушать протестов Катрин, Тристан бросился к кувшину с водой, наполнил таз и принялся при помощи салфетки вытирать лицо и шею Катрин, одновременно крича хозяйке:

– Дайте им вашего лучшего вина и заставьте подождать еще минуту! Мадам потеряла сознание. Я привожу ее в чувство!

– Вам не нужна помощь?

– Нет. Все будет хорошо.

Продолжая говорить, фламандец превратился в камеристку. Сжав зубы, с ловкостью, на которую никто бы не счел его способным, он привел в порядок платье Катрин, потряс его, чтобы расправить складки, и приступил к ее прическе. Быстро он поправил косы, снова обернул их вокруг ушей и, схватив соскочившую с хеннена вуаль, обернул плечи и шею молодой женщины.