Глаза Ромки быстро привыкли к темноте; луна подсвечивала серебром слоистые неплотные облака, поэтому парень хорошо различал контуры деревьев и крыши домов.

«Хорошо, если б площадка была повыше, — подумал юный солдат. — Тогда еще дальше удалось бы увидеть».

Он поправил автомат на плече, а потом перегнулся через перила и посмотрел на белеющую внизу каменную ограду, которая шла неровной линией, отдаляясь от трапезной, и почти примыкала к храму возле входа.

– Странно они как-то строят, эти мутанты, — проговорил Ромка вполголоса. — Почему-то забор идет неровно, и высота маленькая, и вышка какая-то низкая.

– Идиот тупой, все было до Великого Коллапса построено, — рявкнул, не оборачиваясь, его рослый напарник. — И, вообще, заткнись, Роман, сын Георгия, инструктаж забыл? Отслеживай свой сектор молча!

– Заткнись, заткнись... — пробурчал насупившийся Ромка так, чтобы напарник не разобрал слов. — На два года всего старше, а понтов...

Ромка не любил Павла за подчеркнутую официальность, вечно задранный нос и активное желание показать молодняку собственную серьезную значимость. С товарищами он в любых ситуациях держал дистанцию, называл их исключительно полными именами. Хотя, конечно, это лучше, чем то, что вытворял царский наследничек Артур, который с насмешливой физиономией мог запросто при всех ляпнуть: «Привет, цветок полей и огородов!», толсто намекая на Ромкино прозвище Ромашка. Кому хочешь станет обидно...

Парень вспомнил о матери. Она первая стала называть сына Ромашкой. Но от нее слово не звучало оскорбительно, да и когда это было? В далеком детстве... Мама, мама... жила-жила, а потом умерла от степного поветрия.

Ромкины мысли об умершей привели за собой желание прикрыть глаза и вообразить себя пятилетним мальчиком. Как хорошо было бы оказаться снова в тех временах, еще до интерната! Конечно, годы были голодные, и даже полноправным гражданам не удавалось наедаться вдоволь, но и счастливых моментов выпадало больше...

...бывало, сидишь, ждешь, когда же придет мама. Сосешь палец или игрушку облизываешь, потому что очень хочется есть. А мамы все нет, нет. И уже, кажется, что она никогда не придет. Больше не нужны кубики, солдатики, книжки с картинками, ничего больше не нужно, только бы побыстрее пришла мама. Он все чаще с беспокойством посматривает на дверь, становится очень одиноко, даже страшно. Еще немного — и заплачет, потому что нет ничего ужаснее, чем быть покинутым. И вот, когда кончаются силы ждать, вдруг слышится возня за порогом, мгновенно заставляющая подскочить, и возникает мама в длинном сиреневом платье, в такого же цвета косынке, с матерчатым мешочком в руках, в котором лежит картофель, морковь или даже кусочек мяса.

– Привет, Ромашка, — ласково говорит она, — заждался, маленький мой? Проголодался, поди? Ничего, пожди чуток, сейчас я сварю картошечки и ты покушаешь.

О, какая безмерная радость наблюдать, как мама разводит огонь в печи и готовит ужин, который заставит, наконец, замолчать непрерывно урчащий животик. От счастья на глаза наворачиваются слезы, а фигура самого любимого, дорогого на свете человека видится размыто...

Ромка содрогнулся всем телом, открыл глаза и, схватившись за балюстраду, сообразил, что едва не потерял равновесие. Парень пришел в ужас: он заснул на посту, а сколько спал — только секунду или целый час — неизвестно.

«Забудь, забудь! — мысленно приказал он себе. — Давным-давно душа ее пересекла Дамбу Теней и растворилась в Море Погибели... а ведь вот оно, это море! — с каким-то мистическим трепетом подумал Ромка. — Это ведь про него рассказывают жрицы, про него, именно про него!»

– Пашка, — шепнул парень.

– Придурок, — зло, сквозь зубы выцедил напарник. — Не Пашка, а Павел, сын Александра. Что такое? Заметил что-то подозрительное?

– Нет, я просто хочу сказать, чтобы ты не смотрел на море, чтобы оно твою душу не растворило. В темноте оно жутко выглядит...

– Ты идиот, Роман, сын Георгия, заткнись и отслеживай свой сектор, но имей в виду, дисциплинарное взыскание тебе обеспечено по-любому.

– Стукач, — обиженно пробурчал юноша.

Ромка успел уже десять раз пожалеть, что напросился в этот поход. Все было так страшно и совершенно негероично. Перед внутренним взором нет-нет да возникали изуродованные, заляпанные кровью тела приятелей из авангарда, которых психованный выродок подорвал вместе с собой. А ведь еще на рассвете они преспокойно болтали, уплетая завтрак, приготовленный рабами... Потом истекающий кровью мальчишка-мутант, никак не хотевший умирать и мелко-мелко трясущийся с перерезанным от уха до уха горлом... Потом дым пожарищ и оглушающе ледяной ливень в жутком городе, что подавлял своей величиной, высотой и пустотой... И после всего этого напарник постоянно обзывается, считая себя чуть не равным богам священного Миуса.

«Разве я заслужил это?» — с негодованием подумал парень.

Ромка делал вид, что не догадывается, в чем причина пренебрежительного отношения сверстников: даже самому себе не хотелось говорить, что вид чужой крови был ему, мягко говоря, невыносим. Он и раба-то во время обряда совершеннолетия сумел зарезать только с третьего раза, за что стал объектом тупых шуточек товарищей по интернату. Но сознаться в такой слабости было совсем не в духе настоящих воинов, и поэтому, когда на Общем Собрании объявили о начале войны с мутантами, парень вымолил у старших разрешение пойти в поход.