Шрифт:
– Зачем ты пришел сюда?
– Я пришел, чтобы умереть, — юноша поднял взгляд и увидел диск луны который словно любопытный глаз взирал на происходящее.
– Знаешь ли ты, — продолжил допрос Кислов, — что смерть уничтожит прошлое...
– Да.
– Помнишь, что, сделав шаг, невозможно будет вернуться...
– Да.
– Готов ты сделать этот шаг?
Происходящее уже не казалось смешным фарсом, и Олег вдруг отчетливо понял, что вплотную подошел к той точке, к последнему вопросу, когда еще можно воспротивиться, отступиться, сказать: «Нет!», и завтра с рассветом покинуть Таганрог. Трещали поленья, плясало пламя, и луна освещала бескровное лицо неофита, больше схожее с восковой маской.
«Ты помни лишь одно — я с тобой...» — прозвучал вдруг в ушах голос Каур.
– Да, — сказал Олег.
– Тогда сожги все внешнее, — произнес вождь.
Пылающие поленья выстреливали искры, когда юноша бросал в огонь свой поношенный, но все еще очень прочный камуфляж, а затем берцы. В этот момент Олег почувствовал острое раздражение — ботинки были почти новыми и такое бездарное уничтожение хороших вещей в угоду дурацким идеям показалось невыразимой глупостью. Ткань задымилась, затем начала чернеть.
В тот же миг раздался свист, и кнут полоснул его спину. Юноша не издал ни звука. В интернате за провинности ученики довольно часто подвергались порке, хотя удар вождя был непривычно болезненным.
– Забыты ли боги, забыты ли священные воды Миуса?
– Забыты... — выдохнул Олег, стирая локти об асфальт.
И снова плетеные ремни вспороли кожу спины.
– Забыта ли родина, забыт ли Лакедемон?
– Забыты, — спина горела, когда неофит взобрался на первую ступень.
– Забыт ли отец, забыта ли мать?
Хлесткие звуки и уже пронзительная боль... Можно ли стереть из памяти материнскую улыбку? Олег увидел губы мулатки, пухловатые, волнующие, прекрасные: «Ты помни лишь одно — я с тобой...»
– Забыты...
– Забыто ли имя, забыто ли человечество?
Олег поморщился, закатив глаза. Нет, в интернате так не пороли.
– Забыты... — пошатнувшись, он продвинулся еще на шаг.
– Забыта ли прежняя жизнь? — последний удар пришелся по шее.
Голова юноши дернулась, а дым от сгорающей одежды попал в глаза, отчего они заслезились.
– Забыта! — почти прокричал он.
Преодолев три ступени, он оказался перед вторым костром, который наполовину заслоняла фигура судьи.
– Да здравствует смерть и вот ее жертва! — проревел Дрожжин не своим голосом и трижды взмахнул секирой, а потом сбросил крышку с корзинки, вытащил оттуда связанного петуха и одним ловким движением перерубил ему шею. Птица подергала ногами и замерла.
– Рождение через кровь и боль, — судья, вытянул руку с жертвой над головой юноши и трижды обошел вокруг.
Олег вдыхал раскаленный воздух, идущий от костра, в ушах шумело: «Ты помни лишь одно — я с тобой...»
Волосы впитали теплую кровь. Черные, липкие до омерзения струйки текли по вискам, щекам, лбу, заливая глаза Олега, но вытереть их было нельзя. Наконец, пытка закончилась, судья кинул обезглавленную тушку в огонь, и бывший человек, а ныне нуклеар, преодолев последний участок дистанции, заполз за памятник. Там он увидел немолодую женщину с распущенными волосами, у ее ног лежала новая одежда. В руке она держала чашу, из которой пахнуло молоком.
– Радуйся, Лидия, — донесся голос вождя, — у тебя родился сын.
Кисло улыбнувшись, женщина протянула парню чашу, которую нужно было опустошить до дна.
«Ты помни лишь одно — я с тобой...»
Юноша выпил молоко до последней капли и почувствовал, что его стало подташнивать.
– Сын мой, нарекаю тебя Олегом, — из темноты вышел пожилой мужчина, — и зваться ты будешь Олег Федорович, ибо имя мое Федор. Теперь встань и оденься.
Олег посмотрел на своего нового отца, лицо которого было на редкость равнодушно.
«Заставили, — подумал «новорожденный», — их, наверное, заставили. Они совсем не рады новому сыну, я им просто не нужен».
Брюки оказались нелепо коротки, и поэтому пришлось подвернуть штанины до колена, а вот кожаные ботинки пришлись впору. Рубаху Олег одевать не стал, потому что не хотел перемазать ее в засыхающей крови. Пока он возился со шнурками, все участники обряда ушли, не посчитав нужным сказать что-то напутственное или поздравить, и юноша остался один возле догорающих костров.