Одна высокопоставленная дама увлеклась Тицианелло, т. е. сыном Тициана, который был влюблен в Монну Бианкине, и, само собой, разумеется, безнадежно. Эта дама была никто иная, как супруга самого дожа; она вышила для Тицанелло кошелек и, понятно, страшно разгневалась, когда узнала, что тот подарил его Бианкине.

Такова была семейная легенда, которая рассказывалась потом в маленьком домике господина Орио в Падуе.

Довольный успехом своего первого предприятия, наш герой решил приняться за второе и сочинить сонет для своей прекрасной незнакомки. Странная комедия, в которой он был одним из действующих лиц, волновало Пиппо помимо его воли, – и он быстро набросал несколько строк, в которых чувствовалось неподдельное вдохновение. Надежда, любовь, тайна, – все эти обычные выражения поэтов так и полились из-под его пера. – «Но, по словам моей крестной, – подумал он, – я имею дело с одной из знатнейших и красивейших дам Венеции: я должен говорить с ней самым почтительным тоном».

Пиппо зачеркнул написанное и, переходя от одной крайности к другой, подобрал несколько звучных рифм, в которые постарался облечь, – что удалось ему не без труда, – чувства, которые должны возбуждать одну из знатнейших и красивейших дам. Слишком смелую надежду он заменил робким сомнением, вместо тайны и любви он говорил теперь об уважении и признательности. Не имея возможности воспеть чары женщины, которой он никогда не видел, Пиппо осторожно употребил несколько неопределенных выражений, которые могли бы быть применены к любому лицу. Словом, после двух часов усиленного труда он сочинил дюжину сносных стихов, весьма гармоничных, но совершенно бессодержательных.

Он переписал их набело на листе превосходного пергамента и нарисовал на полях птиц и цветы, которые тщательно раскрасил. Но когда, окончив работу, он перечитал стихи, то немедленно выбросил их за окно в канал, огибавший дом.

«К чему все это? – спросил он себя, – ради чего я буду разыгрывать эту комедию, раз мое сердце молчит?»

Пиппо взял мандолину и стал ходить по комнате взад и вперед, перебирая струны и напевая старинную арию, сочиненную на сонет Петрарки. Через четверть часа он остановился; сердце его усиленно билось. Он не думал более ни о приличиях, ни о впечатлении, какое может произвести его поведение. Кошелек, который он отнял у Бианкине и принес, как победный трофей, лежал перед ним на столе; Пиппо взглянул на него. «Этот кошелек, – подумал он, – несомненно сделан руками женщины, которая любит и умеет любить; это – долгий и нелегкий труд; эти тонкие и яркие узоры требуют большой затраты времени; во время работы она думала обо мне. В записке, присланной вместе с кошельком, заключается дружеский совет, и нет ни одного двусмысленного слова. Это вызов, брошенный влюбленной женщиной; если даже она думала обо мне только один день, – все равно, надо иметь мужество поднять перчатку».

Пиппо снова сел за работу и почувствовал такой прилив страха и надежды, берясь за перо, какого не испытывал при самых крупных ставках в игре. Без всякого усилия, не останавливаясь, он набросал сонет; вот близкий перевод его:

Пиппо отправился на другой же день к синьоре Доротее. Оставшись с ней наедине, он положил ей на колени свой сонет и сказал:

– Это для вашей подруги.

Синьора сначала выразила удивление, потом, прочла стихи и поклялась, что никогда никому не покажет их. Но Пиппо только рассмеялся, так как был убежден в обратном, и, уходя, заявил ей, что нисколько не беспокоится о судьбе своего сонета.

Пиппо провел следующую неделю в сильнейшей тревоге; но эта тревога имела свою прелесть. Он не выходил из дому и, если так можно выразиться, боялся пошевельнуться, чтобы не помешать Фортуне. Он действовал в данном случае с благоразумием, не совсем обычным в его годы – ему было всего лишь двадцать пять лет, а молодость часто толкает нас на опрометчивые шаги. Фортуна хочет, чтобы каждый заботился о себе сам и умел взять ее, ибо она женщина, по выражению Наполеона. Но именно поэтому она любит делать вид, что дает добровольно то, что у нее берут силой, и медлит раскрыть свою руку.

На девятый день, вечером, капризная богиня постучалась в дверь молодого человека, – и недаром, как вы сейчас увидите. Он спустился с лестницы и отворил сам; на пороге стояла негритянка; она держала в руке розу и поднесла ее к губам Пиппо.

– Поцелуйте этот цветок, – сказала она, – я принесла вам на нем поцелуй моей госпожи. Может она прийти к вам так, чтобы ее никто не заметил?

– Она поступит крайне неосторожно, – отвечал Пиппо, – если придет днем; мои слуги непременно увидят ее. Не может ли она выйти из дому ночью?

– Нет; да и кто решился бы на это на ее месте? Она не может ни прийти ночью, ни принять вас у себя.

– Тогда пусть она придет в какое-нибудь другое место, которое я укажу.

– Нет, она хочет прийти сюда; примите меры предосторожности.

Пиппо задумался.

– Может твоя госпожа встать рано утром? – спросил он негритянку.

– Хоть с восходом солнца.

– Отлично! слушай: я встаю обыкновенно очень поздно; поэтому вся моя челядь долго спит. Если твоя госпожа может прийти на заре, то я буду ждать ее: она войдет так, что ее никто не увидит, и уйдет, никем незамеченная, – я устрою это, – если только она останется у меня до вечера.

– Она придет завтра же, если вам угодно.

– Завтра на заре, – сказал Пиппо и опустил горсть цехинов за воротник посланницы; затем он вернулся в свою комнату и заперся там, решив не ложиться до утра. Он велел раздеть себя, чтобы подумали, что он лег в постель; оставшись один, он развел огонь, надел вышитую сорочку, надушенный жилет и белый бархатный камзол с рукавами из китайского атласа. Окончив туалет, он сел у окна и стал мечтать.

Пиппо не видел ничего предосудительного в том, что его незнакомка поторопилась назначить ему свидание. Прежде всего, не надо забывать, что эта история происходит в XVI веке; а любовь в те времена шла к развязке быстрее, чем теперь… На основании самых достоверных источников можно с уверенностью сказать, что в ту эпоху считалось искренностью то, что мы называем нескромностью, а то, что у нас слывет добродетелью, по – видимому, казалось тогда лицемерием. Как бы то ни было, но женщина, влюбившаяся в красивого малого, отдавалась ему, недолго думая, и не роняла себя этим в его глазах: никто не краснел от того, что казалось естественным. В эту эпоху один французский придворный носил на шляпе, вместо султана, шелковый чулок своей любовницы и без обиняков говорил тем, кто выражал свое удивление, видя его в Лувре с таким украшением, что это чулок женщины, заставившей его умирать от любви.