Ругнулся, попробовал еще раз. Подрезать зубы надо, с неподрезанными зубами ты выглядишь окончательно…

Болгарка непослушно дернулась вверх.

Оп.

Несколько минут я смотрел на то, что получилось. Получилось страшно. И жалко. И отчаянно. Все вместе, страшно-отчаянно-жалко, как всегда. Вспомнил альбом в коллекторе, живопись, кубизм, там вот у всех людей такие лица, нет, все-таки искусство имеет большой прогностический эффект.

Я улыбнулся. Лучше бы не улыбался. Я смотрел на свое испорченное лицо и…

И ничего.

Оно и правильно, надо относиться к этому спокойно, ничего страшного не произошло, подумаешь, неудачно почистил зубы, бывает. Как говорили раньше, до свадьбы заживет.

Занялся другим зубом. Его сточил более-менее удачно. Прихватил, конечно, немного мясца, но не очень, в пределах нормы.

Разрезанную щеку зашил – на этот случай у меня специально припасена леска и набор сапожных иголок. Не очень эстетично, но надежно. К вечеру прихватит мясом, леску состригу. На всякий случай достал степлер и пробил восемь скобок, для укрепления. Замазываться не стал, не люблю. Некоторые швы гримом закладывают или пластырь наклеивают, а я нет, так и хожу. Вообще, заштопанные физиономии с утра совсем не редкость, у каждого пятого, наверное.

Так и живем.

Вернулся в комнату, оделся. Рубашка оказалась мятой, пришлось погладить, поскольку снимать было лень, да и времени совсем не оставалось, погладил на себе. Горячо, и плесень такого не любит.

Причесался. Обычно я парик не расчесываю, чего его расчесывать? Он у меня пластиковый, недорогой, зато термоустойчивый, ему как один раз придали правильную форму, так она уже четыре года и держится, и расчесывать надо только раз в месяц, да и то только для того, чтобы вычесать из волос мусор и всяких там жужелиц, решивших обосноваться в синтетической шевелюре. От жужелиц, кстати, есть дихлофос, только у меня кончился давно. Но я их топлю в скипидаре – вечером в ведро опускаешь, утром все передохли. Хотя, если честно, я давно уже парик не дезинфицировал и не расчесывал, так что сейчас он выглядит не очень хорошо. Ладно, вечером займусь по-хорошему.

Прихватил ранец и побежал. То есть пошел быстрым шагом.

Возле школы потрогал губу – заросло поверху. Вот и все, к.б. жив, почти здоров, вечером выдеру скобы.

На крытой скамейке возле крыльца школы сидела Костромина, демонстративно читала книжку. Ногу на ногу закинула, желтый пластиковый дождевик ломался нервными угловатыми линиями, шляпка красная, тоже пластиковая, корабликом, красиво, в соответствии.

– Привет, – сказал я. – Здравствуй.

– Привет, Поленов, привет, – не отрываясь от книги, буркнула Костромина. – Что-то ты плохо, как всегда, выглядишь, опять одежду на себе гладил?

– А что? – спросил я.

– А то. – Костромина захлопнула книжку. – Ужасно это, Поленов, никуда не годится. Рубашка к пузу приплавилась, волосы склеены, рожу распотрошил. Учу тебя, учу, а все без толку.

– Да ладно… – отмахнулся я. – Просто… У меня телевизор взорвался неудачно, стену вынесло, до трех ночи заделывал.

– Ты учишься врать, – констатировала Костромина. – Это хорошо. Конечно, с этической точки зрения, твое вранье омерзительно, но с точки зрения соулбилдинга… Ты растешь. Как с зеркалом? Отражаться не начал?

– Нет. То есть я, конечно, отражаюсь, но не стабильно. Условно отражаемый…

– Условно отраженный… – передразнила Костромина. – Тоскливо-протяженный. Уныло-напряженный. Забыто-раздраженный.

Соулбилдинг явно дает о себе знать. Костромина прогрессирует. Скоро стихи начнет сочинять.

– Беспечно…

– Что читаешь? – спросил я, чтобы сбить поток поэзии Костроминой. – Приличное что или из коллектора?

– «Рыцарь страсти». – Кострома продемонстрировала обложку.

Длинноволосый парень, похожий на идиота, обнимал красавицу в вечернем платье с обнаженными плечами. Тоже похожую на идиотку. И цветы на заднем фоне. Тоже на идиотов похожи, ну, вот примерно как Сиракузовы, только цветы. Из коллектора, само собой.

– Интересно? – спросил я. – Страсти кипят?

Кострома протянула мне размокшую книжку, я прочитал: «Она, взмахнув ресницами, открыла мокрые глаза и прижалась к его широкой груди всем своим трепещущим телом».

Что-то такое я, кажется, уже читал.

– Про любовь книжка, – сказала Костромина.

– И что? – спросил я.

– Ничего.

– По-моему, ерунда, – неосторожно сказал я.

– Ты просто в литературе ничего не понимаешь, – сказала Костромина. – Тот, кто чистит зубы циркулярной пилой, ничего не понимает в жизни. Башку когда-нибудь отпилишь.

– Не отпилю, – отмахнулся я.

– Отпилишь – степлером обратно не присандалишь. Без башки на что парик станешь клеить?

– Ладно… – Я направился ко входу в школу, сделал вид, что к.б. обиделся.

– Плохо получается, – оценила вслед Костромина. – Плохо, Полено, дрянь, не верю я, что ты обиделся. Кстати, как у тебя здоровье?

– Ничего, только пульс участился… Давление поднялось, наверное.

– Ну-ну, ковыляй давай.

– А ты?

– А я еще посижу. Там концентрация глупости слишком высокая, боюсь не выдержать. Иди-иди, и смотри мимо класса не промахнись.