— Это наша Хильда? — спросил он, поднимаясь и словно не смея приблизиться.

Джоанна приняла у служанки дочь и с гордой улыбкой показала ее Мартину.

— Смотри, какая она у нас чудесная. Такая милая, здоровенькая. Сейчас она спит, но видел бы ты, какие у нее удивительные небесно-голубые глазки!

Мартин молчал. Его захлестнула волна столь глубокой нежности, что он ощутил почти что боль. Его ребенок. Дочь. Маленькая и беззащитная.

— Хочешь взять ее на руки, Мартин?

Он принял ребенка из рук Джоанны, держал несколько неуклюже, но очень бережно. Годит приподняла плошку с огнем, и он смог разглядеть свою дочь. Малышка спала, а он жадно смотрел на эту круглую головенку со светлыми тонкими волосиками, на длинные реснички и темные, будто прорисованные, брови, видел яркий, как вишенка, ротик. Какая кроха! Какая прекрасная!

— Она словно ангел! — сказал он и поглядел на Джоанну с огромной благодарностью.

— И так похожа на вас, сударь, — добавила стоявшая рядом Годит. — Но это и хорошо, вы ведь у нас красавец! К тому же говорят, что девочка, похожая на отца, обязательно будет счастливой.

Мартин, казалось, забыл обо всем, глядя на своего ребенка. Но Джоанна взволнованно спросила у него, как долго они выстоят против сил сарацин, и ее вопрос вернул его в реальность. С огромным сожалением он передал маленькую Хильду Годит. Вот и все, он украл у жизни еще один миг оглушительного счастья, но теперь ему надо торопиться.

— Я сейчас уйду, любовь моя, — произнес он, глядя на Джоанну так, словно хотел навсегда запечатлеть для себя ее образ. — Мне надо уехать из Яффы с донесением о нападении. И только Богу известно, встретимся ли мы вновь.

Джоанна почувствовала, как в ее сердце вонзилось невидимое острие. Она понимала, какое опасное задание ему поручили, понимала, насколько рискованно сейчас покинуть осажденную врагами Яффу. Но, взяв себя в руки, она сдержанно произнесла:

— Ты всегда вел опасную жизнь, Мартин. Но сейчас ты едешь, чтобы спасти всех нас. Да пребудет с тобой милость Неба, мой единственный возлюбленный!

Ее голос охрип от подступивших слез, но она сдержалась. Женщины крестоносцев не рыдают, когда их мужчины уходят на войну. И Джоанна только перекрестила его напоследок.

Мартин был благодарен, что она благословила его. Он сказал:

— Я сделаю все, что нужно. Я не могу позволить себе погибнуть или попасть в плен, ибо это означает оставить вас с Хильдой в беде. Молись же за меня.

Он ушел быстро, не оборачиваясь, а она все стояла на ночном горячем ветру, глядя на отблески лунного света, пляшущие на поверхности моря. Теперь, когда Мартина уже не было рядом, Джоанна позволила себе расплакаться.

Король Ричард был не в настроении: он отказался завтракать, не пожелал встретиться с явившимися к нему женой и сестрой, едва выслушал наставления папского легата и, так и не окончив разговор с ним, отправился на стену замка тамплиеров в Акре, откуда стал наблюдать за кораблями в гавани. Сегодня намечалось отплытие из Леванта тех крестоносцев, которые решили для себя, что их поход уже окончен. Им не было дела до предстоящей осады Бейрута, они не желали оставаться, когда стало ясно, что армии не взять Иерусалим. Поэтому сегодня немало воинов Христовых собрались с баулами и тюками в гавани, смотрели на покачивающиеся у берега корабли. Было жарко, но с моря дул такой сильный ветер, что даже каменный мол, ограждавший гавань, не мог его сдержать: суда подпрыгивали на волнах, как поплавки, — и мощные неповоротливые юиссье, и многовесельные галеры, и крутобокие нефы, и легкие галеи. Люди смотрели на них, не решаясь начинать погрузку.

— Черта с два у вас сегодня получится покинуть Святую землю! — рыкнул Ричард и погрозил кулаком кораблям, словно они были виноваты, что столько воинов посчитали свою миссию выполненной и не желали более слушать приказов английского короля.

Однако неспокойная стихия мешала и самому Ричарду, собиравшемуся приступить к осаде Бейрута, окружить его с моря. В ожидании начала боевых действий Ричард скучал. Он уже был не рад, что решился на это последнее сражение за Бейрут, когда письма от королевы-матери настойчиво требовали его возвращения. Но Ричард дал слово и теперь не мог заявить Генриху Шампанскому, чтобы тот сам возился с последним оплотом мусульман на побережье. К тому же Ричард был удручен недавним известием о скоропалительной кончине Медведя, герцога Гуго Бургундского.

Порой потерять старого врага не менее печально, чем друга. К тому же Медведь не всегда выступал против Львиного Сердца, они долгое время были соратниками, сражались плечом к плечу, могли положиться друг на друга в баталиях. Но потом начались интриги. И если поначалу Гуго не желал в них участвовать, то постепенно противники Ричарда переманили его на свою сторону. Гуго даже стал сочинять о Ричарде скабрезные стишки, которые весело распевали в лагере французских крестоносцев. Ричард тут же ответил многочисленными выпадами в стихах против лохматого герцога, а поскольку сочинять он мог не в пример лучше бургундца, то его стихи стали пользоваться куда большей популярностью и немало злили и раздражали Гуго.

И все же Медведь не отказался выступить с королем на Бейрут. Но неожиданно умер. Силы небесные! Пройти через столько опасностей, получить множество ран и порезов в схватках, болеть, выздоравливать, снова садиться в седло и нестись навстречу неприятелю, а потом вдруг умереть в одну ночь от несварения желудка!

Ричарду было искренне жаль Гуго. А позже он узнал, что коварный епископ де Бове повсюду распространяет слухи, что это якобы Ричард отравил бургундского герцога. Причем многие ему поверили. Особенно в лагере французов, которыми командовал Медведь.