— Король, ты увидишь лишь то, что мои слабые руки смогли принести с кровавого поля боя под Хаттином. И с тех пор я живу, оберегая его, молясь и не вкушая иной пищи, кроме трав, иного питья, кроме воды. Я грешен, чтобы обладать таким сокровищем, и я нерешителен, чтобы во всеуслышание объявить, что владею им. Но ты-то силен, Ричард Английский. И моим последним деянием в миру будет передача этой святой реликвии тому, кто достоин ее. А сейчас позови своего спутника, — неожиданно приказал он.

Ричард был удивлен. При чем тут этот Тибо-парижанин, если Маврикий недавно сам не очень-то лестно отозвался об этом крестоносце? Но старик словно угадал его мысли.

— Святой Крест очищает душу и дает благость. Твоему спутнику-крестоносцу это не повредит.

Тибо, все время топтавшийся в стороне, нерешительно приблизился по знаку короля. До этого он лишь изредка улавливал, о чем разговаривали король и святой старец, и очень разволновался, услышав, что отшельник рассказывает королю о его жемчужинах. «Как отшельник узнал о моем богатстве? Что они задумали?» — гадал Тибо, снимая со стены распятие, а потом, сопя и напрягаясь, стал выдвигать камень из стены.

Ричард стоял рядом, светя ему огнем, но вот в нише за камнем показался кусок какой-то доски, свеча задрожала в руках короля, и Тибо увидел, как Львиное Сердце опустился на колени и стал читать Te Deum.

И тут Тибо догадался. Его пронзила дрожь, сердце стало биться гулко и глубоко, на глаза навернулись слезы. Плача и раскачиваясь, он опустился на колени подле короля и стал вторить ему сквозь сотрясавшие его рыдания.

— Прости меня, Господи, прости! — стонал Тибо, когда Ричард уже поднялся и протянул руки к кресту.

Ричард колебался только миг, не зная, смеет ли он просто так взять святыню в свои руки. Но старик на ложе сказал: «Смелей», и король решился. Правда, предварительно надел перчатки: ему казалось кощунственным прикоснуться к древу, на котором страдал Спаситель.

Позже, когда Ричард с величайшей осторожностью передал святыню магистру Гарнье и своим спутникам, он снова вернулся к отшельнику.

— Вы сделали для меня… для всех христиан великое дело, сохранив частицу от Животворящего Креста. А этот лживый пес Саладин все утверждал, что он у него. Ох, простите за грубые слова, благой отец! Вы слышите меня, отче? — позвал он вновь, когда старик не ответил.

Казалось, тот спал. Или умер, настолько безжизненным было его лицо. Не отозвался он и после того, как Ричард легко коснулся его плеча. Однако, когда к его ложу подполз все еще всхлипывающий Тибо и стал просить отпустить ему грехи, Маврикий вновь поднял веки.

— Я сделал, что было должно, король. Теперь тебе незачем тут оставаться. Уходи и дай мне спокойно умереть.

— Но ты говорил, что вскоре меня ожидает победа у Хеврона, — настаивал Ричард. — О какой победе идет речь? С кем мы сразимся? И как мне уговорить Саладина впустить паломников, если он поклялся убивать всякого крестоносца, который подойдет к Иерусалиму? Ответь же мне, отшельник!

В голосе короля звучали нетерпеливые, даже раздраженные интонации, но тут парижанин Тибо заслонил собой лежавшего старца, требуя, чтобы Львиное Сердце оставил святого отшельника в покое. Ричард даже опешил от подобной наглости, но не стал спорить с простолюдином, да еще у ложа умирающего.

И все-таки, уже садясь на коня, он приказал Тибо:

— Останешься тут, парижанин. Старик сказал, что к полудню умрет. Может, так, а может, и до рассвета не дотянет — уж больно он плох. Хотя, возможно, к рассвету ему полегчает. В любом случае ты останешься здесь и удостоверишься, насколько верны его слова о собственной кончине. Позже приедешь и обо всем доложишь.

Известие, что святой отшельник передал королю Ричарду часть пропавшего под Хаттином Животворящего Креста, быстро разошлось в стане крестоносцев и вдохновило многих.

— С такой святыней нам уже ничего не страшно. Когда же мы выступаем на Иерусалим?

Даже бургундец Медведь, увидев привезенную частицу Креста, разразился слезами и, послав подальше епископа Бове, сказал Ричарду, что готов выступить, как только тот прикажет. Однако, к его величайшему разочарованию, король ответил, что на Иерусалим они не пойдут. Медведь начал было бушевать, но, встретившись с насмешливым взглядом Ричарда, умолк и гневно удалился. Причем к вечеру сочинил песню, в которой высмеивал нерешительность Ричарда, и ее стали распевать многие крестоносцы.

Ричард слышал ее, сидя в полуразрушенной башне Бетнобля, но мысли его были далеко.

«Старик сказал, что Иерусалим нам не достанется, — размышлял он. — А Тибо явился под вечер и сообщил, что Маврикий умер в тот час, какой и предсказывал, — едва солнце встало в зените. И что мне теперь делать — вести свою армию к Хеврону?»

Король развернул карту. Город Хеврон находился значительно южнее Святого Града, в подвластных Саладину землях, и там давно не бывало никого из крестоносцев. Конечно, у тамплиеров везде есть лазутчики, но, учитывая, что именно в тех местах проходит караванный путь из Египта к Иерусалиму, дорога охраняется лучшими воинами султана. Стоп, как он может сосредоточить там своих воинов, если сейчас все основные силы Саладина собраны у Иерусалима? Тогда… Может, стоит попробовать рискнуть? Вот только как объяснить крестоносцам, что, вместо того чтобы идти отвоевывать Храм Господень, он поведет их невесть куда, к Хеврону… да и то лишь потому, что это предсказал какой-то отшельник из пустынных Иудейских гор, объявивший себя провидцем? К тому же его предвидение проявилось пока только в том, что он умер, как и предсказывал, — ровно в полдень. Если, конечно, парижанин Тибо не врет.