— Я сразу же понесла от него, — рассказывала Теодора. — Потом были еще дети. Второму сыну Эйрик сам дал имя — Снорри, и я не ропщу, что оно такое странное. Позже родился Марк. Были еще и девочки, но обе наши малышки умерли. Увы, маленькие дети часто болеют и Господь забирает их к себе.

Теодора даже не догадывалась, какое волнение вызвали ее слова в душе гостьи. И когда Мартин позже вошел в комнату Джоанны, он увидел, что она стоит коленопреклоненной и молится перед коптской иконой.

— Я молюсь Святой Деве о нашей Хильде, — сказала Джоанна. — Я столько времени не имела о ней вестей, ее увезли от меня такой крошкой. Что с ней? Жива ли она? Здорова ли?

— Непременно, — поспешил успокоить ее Мартин. — По прибытии в Яффу мы сразу же найдем ее.

«И расстанемся с тобой», — добавил он про себя, понимая, что, когда Джоанна вернется к своим, он уже не сможет находиться рядом с ней и их дочерью.

Пока же Джоанна шла на поправку. Она стала спускаться в небольшой садик за домом Теодоры, старалась помогать по хозяйству, играла с младшими сыновьями Эйрика. Теодора со старшим сыном с утра обычно отправлялась в лавку, где продавала свечи и светильники с узкими носиками, и Эйрик с гордостью рассказывал, как умело его жена ведет дело. Египтянка сама готовила ароматические масла для ламп и светильников, составляя смеси, не дающие ни копоти, ни запаха, и поэтому у нее охотно брали товар.

Мартин часто уходил в город, набросив на плечи абу и прикрыв лицо краем куфии. Он старался скрыть от Джоанны, что ее и впрямь стали искать в Иерусалиме и что ему не единожды доводилось слышать разговоры о том, что стражники пристают к женщинам в надежде узнать в одной из них некую знатную христианку. Как-то раз Мартин даже увидел того черного бедуина, которого так страшилась Джоанна, но, разумеется, не стал тревожить ее рассказом об этой встрече.

По вечерам все они собирались в садике, и Теодора, затягиваясь из трубочки кальяна, рассказывала, как жила, когда Иерусалим еще принадлежал крестоносцам, причем отзывалась о них без особого расположения.

— Они всегда давали понять коптам, что мы не такие христиане, как должно. Так же вели себя и с армянами, греками, со всеми, кто почитал не Папу, а патриарха Константинопольского. И все же мы как-то ладили, вместе молились в храме Гроба Господнего, хотя у каждой из конфессий были свои церкви и обряды. Но когда султан Салах ад-Дин подошел с войском и осадил Иерусалим, мой отец, как и многие другие копты и армяне, выступили на защиту города против мусульман. Ведь все мы были христианами, а султан не скрывал, что собирается разрушить наши святыни и предать нас мечу, как некогда поступили с его единоверцами крестоносцы во время завоевания Иерусалима. Поэтому мой отец и сражался рядом с защитниками города, пока его не пронзила стрела… Ну а потом византийский император прислал Саладину послание с пожеланием победы, и мудрый султан сообщил, что при нем никто из восточных христиан не пострадает. Вот тогда многие из нас оставили свои посты на стенах. Не все, конечно, так как немало коптов, армян и сирийцев уже много дней сражались бок о бок с крестоносцами и не хотели их предавать. И все же крестоносцы были рассержены на отступников и очень злились на императора, внесшего такой раскол в ряды защитников Святого Града. Ну а потом… Вы наверняка знаете, что, когда Салах ад-Дин и Балиан Ибелинский договорились о сдаче города, все крестоносцы, которые смогли заплатить за себя выкуп, были отпущены. И наши христиане, много лет жившие рядом с латинянами, даже ссужали им деньги, чтобы вчерашние соседи могли покинуть Иерусалим. Я тоже дала деньги семейству каменщика, который подправлял мой дом, но помочь многим из тех, кто не был в состоянии откупиться, мы не могли. И тогда султан заплатил из собственной казны за латинских христиан, а потом и его брат аль-Адиль сообщил, что даст деньги, чтобы они могли уехать. И все же в городе осталось еще много тех, кто, увы, попал в рабство. Но восточные христиане избежали подобной участи. Поэтому многие из нас вышли на улицы Иерусалима и вместе с сарацинами приветствовали вступившего в Святой Град Салах ад-Дина. Но сколько же слез было на наших глазах, когда потом люди султана с ликующими воплями начали сбрасывать кресты с колоколен церквей и водружать полумесяц! Мы же стали зимми, иноверцами, людьми второго сорта. Мы платим налог в казну за право исповедовать нашу религию, но многое нам не позволительно. Мы не имеем права ездить верхом на лошадях, носить оружие, занимать государственные посты и вступать в браки с мусульманами. Много чего нам теперь не дозволено… И все же мы имеем право жить и молиться в храме Гроба Господнего!

— О, как бы я хотела тоже преклонить колени у святой Гробницы! — вздохнула Джоанна.

Теодора какое-то время смотрела на англичанку, а потом сказала, что она может провести ее в храм Гроба Господнего вместе со своими единоверцами.

Джоанна радостно встрепенулась, однако увидела, как Мартин отрицательно покачал головой.

— Любовь моя, это опасно, — сказал он, и Джоанна поникла.

Она научилась слушаться во всем Мартина, но ей стало так горько! Ведь некогда она покинула Англию в надежде побывать у Гроба Господнего, проехала немало миль, пережила столько опасностей, и вот, когда ей наконец удалось попасть в Иерусалим, причем не пленницей, а тайной гостьей, снова приходится отказаться от своей мечты посетить величайший храм христиан.

Джоанна старалась отвлечься от грустных мыслей. Она проводила много времени с Мартином, они подолгу беседовали или, обнявшись, сидели у окна и слушали далекие протяжные крики муэдзинов.

Наблюдала Джоанна и за отношениями Эйрика и его Теодоры, заметив, что Эйрик выглядит столь же влюбленным, как и в те времена, когда обхаживал ее служанку Санниву или терял голову от бедуинки Эсфирь. И самое удивительное, что Джоанна была готова поверить, что всех своих женщин Эйрик любил абсолютно искренне! Уж по крайней мере Теодоре и в голову не приходило, что ее рыжий бродяга-муж может иметь еще где-то семью, настолько он был с ней нежен. Эйрик то и дело обнимал и целовал ее, лицо его светлело при одном взгляде на египтянку, и он во всем порывался помогать ей. Впрочем, Теодора мягко отказывалась от его помощи в лавке и не проявляла особого желания, чтобы ее шумный, громогласный супруг вникал в ее торговые дела. Джоанна даже подумала, что, если бы Эйрик постоянно жил в Иерусалиме, они бы с Теодорой наверняка начали ссориться. Коптка была сильной женщиной, не терпевшей принуждения, редкие встречи с мужем вносили в ее жизнь уверенность, что она любима, однако вряд ли Теодора смогла бы стать ему покорной женой. И хотя она выглядела счастливой, когда огромный норвежец на руках относил ее в спальню, утром неизменно оставляла его, уходя вместе с Эхмосом в лавку, а Эйрик оставался с малышами, которые льнули к нему, как только могут льнуть дети к своему большому и нежному отцу.

— Не подумываешь ли ты о том, чтобы остаться с этой своей семьей в Иерусалиме? — как-то спросила его Джоанна.

На лице Эйрика возникло растерянное, даже тревожное выражение, но потом он беспечно улыбнулся.

— Не думаю, что подобное возможно. Да и кто же тогда будет помогать вам с Мартином в пути? Гм, остаться здесь… — Он почесал затылок. — Меня вон Теодора даже к своей лавке не допускает. Но в этом она, по сути, права: я ничего не смыслю в торговле, я бы переругался со всеми ее заказчиками и покупателями, да и вообще, с моим неуемным характером мне не место среди сарацин. Вот если бы крестоносцы вернули Иерусалим, я бы смог чаще бывать у Теодоры и детей. Однако… У меня ведь еще есть жены, которых я люблю и по которым скучаю.

Да, этот рыжий язычник просто не способен был иметь только одну семью. И он все чаще стал говорить, как хочет поскорее увидеть еще одну свою жену, Санниву, служанку Джоанны. «Ведь леди де Ринель не станет препятствовать нашей встрече?» — спрашивал он, с тревогой глядя на англичанку.

Джоанна только разводила руками. За время своих скитаний она на многое смотрела уже не так, как раньше, да и не намерена была перевоспитывать любвеобильного Эйрика и вмешиваться в его отношения с женами.