Он медленно пробирается к нам, мышцы на животе и руках перекатываются под кожей, как рассерженные змеи, а огромный живот, на котором вытатуирован красный тарантул, подрагивает в такт шагам. Похожие на двух марионеток, отсеченных по пояс, его тонкие ножки, прикрепленные, казалось, от другого существа к этому массивному торсу, пытаются служить опорой мерно раскачивающейся верхней части его тела. В руках он несет стаканчики на тонкой ножке с горячим чаем, медные вазочки с кубиками сахара, финиками и сушеной шелковицей. Он никогда не нарушает освященную веками чайную церемонию — обжигающе горячий напиток подается в стаканчиках на тонкой ножке, демонстрирующих чистоту чая.

— Шаб бекеир, хош амадид.

— И тебе добрый вечер, давненько не виделись, — отвечает Кир. — Как ты поживаешь? — С этими словами он похлопывает Биарда по спине, как любимого брата.

Биард искоса смотрит на меня, прежде чем перевести взор на Кира. Вот уже несколько месяцев я прихожу к нему в чайхану, но, очевидно, все еще озадачиваю его и сбиваю с толку. Интересно, как бы он отреагировал на декольте Франсуазы, голубые волосы мадам Габриэль или на то воздушное прозрачное ничто, в которое я была одета дома, в отличие от красующихся на мне сейчас шерстяной юбки и черного свитера.

Кир поправляет мой шарф, завязывая его узлом под подбородком.

— Не сердись на меня. Не сегодня. Что бы ты хотела съесть?

Мы оба голодны, мой ребенок и я, но я молчу. Впервые в жизни я действительно разозлилась на Кира. Я отворачиваюсь от него и начинаю слушать Биарда.

Стоя на шкуре тигра-людоеда, на которого он когда-то охотился в джунглях Мазандарана, он перечисляет сегодняшнее меню, состоящее из аппетитных и не очень блюд: овечьи мозги и потроха, печенка и яичница, горячий кебаб с луком и свежим овечьим жиром.

Кир заказывает барбари, горячий хлеб и табризский сыр со сладким чаем. Я откидываюсь на подушки. У меня уже текут слюнки.

Прежде чем я успеваю проглотить последний кусочек хлеба со сладким чаем, Кир достает карманные часы, чтобы посмотреть, который час. Я чувствую, как от него пахнет табаком и кардамоном, который он жует, чтобы отбить запах, исходящий от его клиентов, — как он говорит, запах лжи и обмана. Под глазами у него образовались круги, а вокруг губ залегли складки.

— Я устал после долгого пути домой, — говорит он, отодвигая от себя нетронутую тарелку.

Он несет меня наверх назад так, словно я сделана из драгоценного хрусталя. Он пересекает каменистую дорогу, скользкую площадку, короткую, вымощенную гравием тропинку к нашему дому, отпирает ворота, широким шагом идет по саду, укрытому искрящимся снегом, и поднимается по трем ступенькам крыльца. Его губы касаются моего живота. Блеск в глазах делает его моложе тридцати двух лет, когда он гладит мою грудь, раньше казавшуюся мне такой маленькой, и плоский живот, который становится больше чуть ли не с каждым часом. Пожалуй, сегодня утром в нем пустили корни новые артерии, которые соединяют его с нашим пока еще нерожденным малышом.

— Это мальчик. Назовем его Илия.

— Девочка тоже неплохо, — отвечаю я. — Ты скажешь мне, что собирался сделать со своим бриллиантом, если я пообещаю подарить тебе сына?

Он зарывается лицом в мои кудряшки, покусывает меня за мочки ушей. Его язык скользит по моей шее и останавливается во впадине ключицы.

— Мы поговорим завтра. Обещаю. Рано утром мне надо быть в городе. Ты еще будешь спать. Спокойной ночи, юнам.

— И кто же это занимается делами в такую рань?

— Короли. — Он горько улыбается. — На закате. На рассвете. В любой момент, когда чувство вины не дает им уснуть.

— И в чем они чувствуют себя виноватыми?

— Ты даже не можешь себе представить. — Сурово сжатые губы и непоколебимое упрямство в его глазах не располагают к дальнейшему разговору.

У меня появляется мрачное опасение, что он беспокоится о нашем финансовом положении.

— Продай коня. За него можно выручить хорошие деньги.

— Нет! Только не коня. Когда-нибудь он будет принадлежать Илии. Наш сын не станет настоящим мужчиной, пока не научится обращаться с лошадьми. — Он тянет за эластичную ленту вокруг своего хвоста на затылке, и она со щелчком, ударяя его по руке, развязывается. Он морщится, проводит рукой по своим распущенным волосам. — Симона, пообещай мне, что воспитаешь нашего сына честным человеком. И научи его носить кинжал, не стесняясь.

Он отворачивается, мягкий свет падает сбоку ему на лицо, и серебряным набалдашником своей тросточки он открывает дверь в нашу спальню.

Франсуаза распахнула двери в свои апартаменты.

Симона переминалась с ноги на ногу у порога гардеробной — то была целая вселенная желания и излишеств, любви и ненависти, зависти и одержимости. Ее длинные ресницы бросали озорные тени на щеки, а веснушки на шее в свете канделябров отливали золотом. На ней были бриджи для верховой езды, высокие сапоги до колен, а к поясу была пристегнута кобура, в которой покоился револьвер.