«Куда же он пойдет?» — думал Миша.

Не глядя на мать, он спросил:

— Куда же ты теперь пойдешь?

Беспризорник запахнулся в пальто и вышел из комнаты.

Миша вышел вслед за ним.

— Погоди, здесь темно. — Он открыл входную дверь и пропустил Коровина. — Так заходи, — сказал он на прощанье. — Я всегда дома или во дворе.

Беспризорник ничего не ответил и пошел вниз по лестнице.

Миша молча читал. В комнате было тихо. Только жужжала с перерывами швейная машина. Отблески солнца играли на ее металлических частях, на стальном колесе и золотых фирменных эмблемах. Предстоящий разговор был, конечно, неприятен, но мама все равно заговорит, и лучше уж поскорей…

— Где же ты с ним познакомился? — не оборачиваясь, спросила наконец мама.

— На рынке. Он у меня деньги украл.

Мама оставила машину и обернулась к Мише:

— Какие деньги?

— Лотерейные. Я ведь тебе рассказывал… Мы с Шуркой краски покупали.

— Ну, и вернул он тебе деньги?

Миша усмехнулся:

— Еще бы! Я его догнал. Ну конечно, подрались…

— Так и познакомились?

— Так и познакомились.

Мама покачала головой:

— Нечего сказать, красивая картина: на улице дерешься с беспризорниками.

— Никто не видел… Да мы и не дрались, я его так, прижал немного.

— Да… — Мама снова покачала головой. — А зачем ты его сюда привел? Чтобы он и здесь что-нибудь украл?

— Он не украдет.

— Почему ты так думаешь?

— Так думаю.

Снова молчание, равномерный стук машины.

— Ты недовольна? — сказал Миша.

Вместо ответа она спросила:

— Что все-таки побудило тебя привести его сюда?

— Так…

— Жалко стало?

— Почему — жалко? — Миша пожал плечами. — Так просто… Я ему рукава оторвал, надо их пришить.

— Да, конечно… — Она снова завертела машину. Белое полотнище ползло на пол и волнами ложилось возле ножек стула.

— Ты недовольна тем, что я привел его? — снова спросил Миша.

— Я этого не говорю, но… все же малоприятное знакомство. И потом: ты чуть было не предложил ему остаться у нас. Собственно говоря, можно было бы со мной сначала посоветоваться.

— Это верно, — признался Миша, — но жалко его, он ведь опять на улицу пойдет…

— Конечно, жалко… — согласилась мама. — Теперь многие берут на воспитание этих ребят, но… ты сам знаешь, я не имею этой возможности.

— Вот увидишь, скоро беспризорность ликвидируют! — горячо сказал Миша. — Знаешь, сколько детдомов организовали!

— Я знаю, но все же перевоспитать этих детей очень трудно… Они испорчены улицей.

— Знаешь, мама, — сказал Миша, — в Москве есть такой отряд — он называется отряд юных пионеров, — и вот там ребята, все равно, знаешь, как комсомольцы, занимаются с беспризорными и вообще, — он сделал неопределенный жест, — проводят всякую работу. Мы с Генкой и Славкой решили туда поступить. Это на Пантелеевке. В воскресенье мы туда пойдем.

— На Пантелеевке? — переспросила мама. — Но ведь это очень далеко.

— Ну что ж такого. Теперь ведь лето, времени много, будем ходить туда. А когда нам исполнится четырнадцать лет, мы в комсомол поступим.

Мама обернулась и с улыбкой посмотрела на Мишу:

— Ты уже в комсомол собираешься?

— Не сейчас, конечно, сейчас не примут, а потом…

— Ну вот, — вздохнула мама и улыбнулась, — поступишь в комсомол, появятся у тебя дела, а меня, наверно, совсем забросишь.

— Что ты, мама! — Миша тоже улыбнулся. — Разве я тебя заброшу? — Он покраснел и уткнулся в книгу.

Мама замолчала и снова завертела машину.

Миша оторвался от книги и смотрел на мать. Она склонилась над машиной. Туго закрученный узел ее каштановых волос касался зеленой кофточки; кофточка была волнистая, блестящая, аккуратно выглаженная, с гладким воротником.

Миша встал, тихонько подошел к матери, обнял ее за плечи, прижался щекой к ее волосам.

— Ну что? — спросила мама, опустив руки с шитьем на колени.

— Знаешь, мама, что мне кажется?

— Что?

— Только ты честно ответишь: да или нет?