– - Пожалуйста, не беспокойтесь, пане гетман!
– - предупредил он старика, который показал вид, будто хочет также встать с кресла ему навстречу.
– - Ваше здоровье?

– - Лучше и не спрашивайте, государь!
– - отвечал Мнишек, болезненно морщась.
– - Вы слышали ведь о двух московских переметчиках?

– - Слышал, пане. Кто они такие?

– - Называют они себя сыновьями боярскими. Так ли это или нет, мы скоро узнаем. Но они -- будущие подданные вашего царского величества, а потому не благоугодно ли будет вам самим допросить их? Пан Тарло! введите-ка их сюда.

Введенные вслед за тем паном Тарло два перебежчика были люди еще довольно молодые, а их благообразные лица великорусского оклада и надетые на них сверх кафтанов шелковые ферязи (длинные кафтаны без перехвата, застегивавшиеся петлицами и пуговицами) показывали, что оба, действительно, не простого звания. Стоявший около кресла царевича Курбский своим богатырским телосложением и мужественной красотой первый привлек на себя их внимание; но когда тут Димитрий предложил им подойти ближе, они поняли, что он, этот на вид довольно неприглядный молодой человек, но с быстрыми, проницательными глазами и гордой осанкой, и есть именно царевич.

На вопрос Димитрия, точно ли они боярского рода, старший из двух почтительно, но безбоязненно отвечал, что сам он -- из рода Болтиных, а товарищ его -- из рода Чоглоковых.

– - Наслышан я уже и о Болтиных, и о Чоглоковых, -- сказал царевич, -- и приходом вашим очень доволен.

– - А уж мы-то как удоволены, что допущены пред твои пресветлые очи, надежа-государь!

– - И давно вы из Белокаменной?

– - Да погостили мы там с товарищем месяца три назад.

– - Так вы оба не тамошние?

– - Никак нет: мы калужские; под Калугой же и забрал нас в свое ополчение воевода царский, князь Мстиславский; под Брянском соединился он с князем Димитрием Шуйским, откуда уже всею ратью двинулись сюда на выручку Басманову.

– - Так, так. И велика ныне вся их воинская сила?

– - Да тысяч, почитай, до пятидесяти станет. Димитрий озадаченно переглянулся с Мнишеком.

Тот в ответ только многозначительно повел своими пушистыми бровями и крякнул. Болтин заметил удручающее впечатление, произведенное его сообщением на царевича, и поспешил его успокоить.

– - Да ты больно-то, государь, не полошайся. Войско войску рознь: наше набрано с бору да с сосенки, мало еще приобучено к ратному делу; да и кому охота воевать против своего природного государя.

Слова эти, видимо, ободрили опять Димитрия.

– - Вы оба недавно ведь из Москвы, -- сказал он.
– - Так расскажите же по всей правде, что толкуют там в народе?

– - По всей правде сказать, -- начал Болтин, -- народ наш как в дурмане ходит и сам хорошенько не ведает, чему верить, чему нет. В церквах Божьих ведь с амвона, по царскому велению, анафему возглашают некому беглому монаху Григорию Отрепьеву, что на Литве появился и самозванно принял будто бы имя убиенного в Угличе царевича Димитрия. Но правда, как искра под валежником, тлится, пока пламенем не вспыхнет; молва все растет да растет, что царевич точно спасся от Борисовых убийц. А тут пошли еще разные знамения: на небе два месяца, три солнца; в облаках бьются словно огненные рати; бурей сносит вышки с теремов боярских, кресты со святых храмов; среди бела дня волки стаями бегают по улицам, кидаются на людей, пожирают друг друга.

– - А сам Борис ничему этому веры не дает?

– - То-то, государь, что и на него словно страх напал. Когда летось над Москвой поднялась эта большая звезда хвостатая, он нарочито вызвал из Инфляндии ученого звездочета.

– - Вот как! И что же тот предрек ему?

– - Доподлинно-то никто о том не знает. Но ходит слух, будто звездочет объяснил, что хвостатые звезды посылаются Господом Богом всякий раз перед великими бедствиями народными, дабы государи берегли и себя и народ, особливо перед чужеземцами. Тут Годунов еще пуще всполошился, велел, слышно, в ночную пору привезти к себе во дворец на допрос из Новодевичьего монастыря твою, государь, благоверную матушку-царицу, инокиню Марфу.

– - И ее то, схимницу, не мог оставить в покое!
– - воскликнул Димитрий, гневно сверкая глазами.
– - Что же она на допросе показала?

– - Прямо показать, что сын ее жив, у нее, знать, духу не достало. Однако ж она все-таки не утаила, что слышала от людей, коим должна верить, будто сын ее спасся и проживает теперь где-то за рубежом. Когда же Годунов стал требовать, чтобы она назвала ему этих верных людей, она отвечала, что тех людей уже нет на свете. Но при допросе была и жена Борисова, царица Марья. Нравом она крута, разгорчива, -- и, Боже мой! Как схватит со стола горящую свечу, да с угрозой на твою царицу-матушку: "Сейчас говори, кто они, изменники! Не скажешь, -- выжгу тебе очи..."

Царевич, слушавший до сих пор с затаенным дыханьем, привскочил даже в кресле.

– - Этого я им, клянусь Богом, во век не прощу!

– - Не клянись, государь, -- сказал Болтин.
– - Борис Федорович не дал твоей государыни-матушки в обиду, просил ее не поставить в вину царице Марье ее горячность...

– - И отослал матушку обратно в монастырь?

– - Отослал со всем почетом. Сам-то он не так уж лют...

– - А в прежние годы был и светлодушен и многомилостив, -- подхватил товарищ Болтина, Чоглоков, которому, видно, также не терпелось вставить свое слово.