Клод садится рядом, зажав руки между колен, откуда уже испарилось все тепло.

— Тебе-то хорошо, — говорит Джакомо. — Никакой ответственности, никаких решений. Делай себе глупости и не думай ни о чем. Эх, мальчик, мальчик.

— Нет, — говорит Клод, и Джакомо вздрагивает от этого дружелюбного, почти интимного тона.

Он подносит руку ко рту Клода.

— С такими зубами ты можешь превращать людей в бешеных собак. — И добавляет, не сводя с Клода усталых, преданных глаз: — Если, конечно, захочешь.

Клод шевелит клыками.

— Эта штука грязная, — говорит Джакомо, — кто знает, сколько людей цапали ее.

Клод смеется, каучуковая челюсть ползет вверх, он вынимает ее изо рта и швыряет за грот.

— Тебе она больше не понадобится?

— Нет, — говорит Клод. — А ты смотри не схвати воспаление легких от такого тумана.

— Ну и пусть. — Со стороны дома слышится вибрирующий женский голос, поющий под аккомпанемент электрооргана, весь садик заполняет это пение. — Его собственная куртка, — говорит Джакомо. — Как может женщина поступать так со своим собственным мужем?

— Она тебя еще помучит.

Джакомо недоверчиво улыбается.

— Я тоже так думаю.

— Пока вконец не окосеешь, — говорит Клод.

— Скажи мне, а за что, Клод?

— Наверно, она и сама не знает. Ты ее слишком избаловал. — (Я снова среди людей, снова буду приставать, подстрекать, обижать, надоедать.)

— А почему твой отец меня изводит?

— Потому что…

— Я что, покрыт паршой? Или… чернокожий? Мучают только за то, что я итальянец?

— Ты довольно въедливый тип, — говорит Клод.

— Я? А разве она этого не знала, когда выходила за меня?

— Тебе здесь никто не доверяет. Люди не знают, что ты собой представляешь. Ни рыба ни мясо, вот что они о тебе думают, одним словом, ты ненадежный человек.

— Я-то? А в таком случае кто же вы все такие? Никто из вас даже не моется как следует. Все вы, бельгийцы… — Джакомо глубоко втягивает голову в покатые узкие круглые плечи. Из дома диктор громко сообщает, что передавали программу «Канцониссима». «А теперь мы продолжаем… будет исполнено…»

— Я сразу же узнал эту куртку. Какой стыд, какой позор! Она совсем не соображает, что делает.

— Тетя Жанна чертовски хорошо соображает, что делает.

— Ты прав. Это скандал. Заставить твоего отца специально надеть эту куртку, чтобы показать: видишь, мой любовник все еще тут, Схевернелс вовсе не умер. И это после всего, что он успел натворить.

— Тихо, нас могут услышать.

— Он начал приударять за ней, когда она еще жизни не нюхала. А когда она из-за него удрала из дому, ты знаешь, что сделал этот подонок? Снял квартиру и стал жить с ней. А когда она удрала от него, что он тогда сделал, этот распрекрасный Схевернелс, кумир ее души? Начал подбрасывать всякую вонючую дрянь в почтовый ящик пансиона, где она поселилась. Будил ее по ночам телефонными звонками. Распускал про нее грязные сплетни. Да, тебе об этом уже можно знать, ты ведь взрослый парень. А на меня она хоть раз могла пожаловаться, обидел я ее хоть раз чем-нибудь?

— Жмот ты порядочный, вот что, — говорит Клод.

— Я? — отвечает Джакомо. — Может быть, — помолчав, неуверенно произносит он.

Клод прижимается холодным влажным животом к ледяным кулакам. Оборотень закован в цепи, Дракула насытился.

— Может быть, — говорит Джакомо. — Но и он не лучше.

И хотя Джакомо даже не повернулся в сторону дома и ничего не объяснил, Клод понял: «он» — это Ио. Всюду и всегда — Ио. Насчет Ио просто невозможно сказать ничего такого, с чем нельзя было бы тотчас же не согласиться. Да, он скуп. Но и покутить любит. Взять хотя бы его вина, напитки, специальное кресло для послеобеденного отдыха, для которого сгодилось бы и обыкновенное кресло. Что же еще можно сказать насчет Ио? По-свойски радушен и в то же время чуждается людей, живет затворником. Нет ни одного хорошего качества и ни одного порока, которого он не проявил бы за долгие годы жизни с Натали. Клоду трудно определить, что еще он думает насчет Ио, да он и не хочет больше думать об этом.

— Идем, — говорит он.

— Я подожду здесь, пока ей не надоест капризничать.

— Тебе придется долго ждать.

— Буду ждать сколько надо.

— Но откуда ей знать…

— Она прекрасно знает, что я сижу здесь и жду ее, — говорит Джакомо уныло, как бы против желания.

— Мудак, — говорит Клод.

Они сидят молча.

— Что вы ели за обедом? — спрашивает Джакомо.

— Баранью ногу с цветной капустой под белым соусом.

— Баранину в такую погоду есть вредно, — говорит Джакомо. — Бельгийцы очень долго не стригут овец. Овцы мучаются, в шерсти у них заводятся насекомые, шерсть налезает на глаза, сотни паразитов сосут у них кровь.

— Им все равно на бойню, — говорит Клод.

— Как хочется чашечку кофе, — вздыхает Джакомо. — Без кофеина. В ее сумочке лежит пачка моего кофе.

— Давай.

— Тебе легко, Клод. Валять дурака и ни о чем не думать. Ты не знаешь, что такое любить, даже вопреки здравому смыслу.

— Ты прав, — отвечает Клод. — Это занятие для тебя.

— Ты за меня не волнуйся, — вскипает Джакомо.

Клод наклоняется к нему, кладет руку на опущенное круглое плечо сидящего рядом человека.