— Ну и что же, по вашему мнению, нужно делать с опасной информацией?

— Контролировать ее! Быть владыками информации, а не ее заложниками!

— Каким образом?

— Не имею ни малейшего представления. Но я один, а если бы вы, все вместе, употребили все знания и силы, растрачиваемые ныне на тщетные попытки… — Васли оборвал фразу на полуслове. Некоторое время он смотрел на чиновника, а затем глубоко вздохнул и продолжил, совсем уже другим голосом:

— Простите меня, пожалуйста. Я не смог себя сдержать, сорвал на вас свою злость. Сегодня утром мне сообщили, что мой оригинал — Васли, каким я был прежде, человек, считавший, что ему есть чем поделиться с вашим народом, — что он умер. Я не успел еще оправиться от удара.

— Примите самые искренние мои соболезнования. — Чиновник не решался посмотреть в белое, ничего не выражающее лицо. — У вас большое горе.

Васли покачал головой:

— Я даже не знаю, плакать мне или смеяться. Он был мной, и в то же самое время именно он лишил меня тела, приговорил меня к одиночеству, к смерти в чужом мире.

Безглазое лицо смотрело вверх, сквозь тысячи уровней летающего города, во внешнюю темноту. Во мрак кромешный.

— Я хочу пройти — хотя бы еще раз — по лугам Сторра, вдохнуть запах чукчука и руу. Увидеть, как среди западных созвездий сверкают фойблы, услышать пение цветов. После этого можно и умереть.

— Вам никто не мешает вернуться.

— Вы путаете сигнал с сообщением. Конечно же, я могу просканировать себя и передать сигнал домой. Но я-то останусь здесь! И если я даже убью себя после передачи сигнала — что это изменит для меня? Я успокою совесть своего двойника — но я умру здесь.

Денебец искоса взглянул на электронное тело чиновника.

— Вряд ли вы меня поймете. Спорить было бессмысленно.

— Простите мое любопытство, — сменил тему чиновник, — но чем именно занимается ваш комитет?

— Вы имеете в виду Гражданский комитет по предотвращению геноцида? Сфера деятельности нашего комитета четко определена его названием. Любая колонизованная система — в том числе и наша, из которой я родом, — неизбежно сталкивается и с проблемой сохранения индигенных рас. Самой Миранде ничто уже не поможет, однако изучение ее опыта приводит к очень интересным заключениям.

— А не слишком ли вы торопитесь с выводами? — осторожно заметил чиновник. — Я лично… э-э… знаком с людьми, которые видели оборотней, даже разговаривали с ними, и все это — буквально на днях. Вполне возможно, что коренные мирандианцы сумеют выжить.

— Нет, не сумеют.

— Но почему? — удивился чиновник.

— Для каждого вида существует минимальная численность замкнутой популяции. Любая меньшая популяция обречена на гибель — ей не хватит гибкости, чтобы приспосабливаться к естественным вариациям внешних условий. И дело тут даже не в количестве особей, а в богатстве генофонда, в его разнообразии. Простейший пример. Вымирают какие-нибудь орлы или там воробьи, и осталось их, скажем, всего десять штук. Вы бросаетесь на спасение, оберегаете птиц от всех неприятностей, доводите их численность до многих тысяч. И все равно огромная эта стая состоит из десятка генетически различных особей — только многократно повторенных. Генофонд ее хрупок и неустойчив. И в какой-нибудь злополучный день все ваши птицы погибнут. Случайная болезнь, которая убьет одну из них, убьет и всех остальных. И не обязательно болезнь — причин может быть сколько угодно.

Если оборотни и сохранились, то в очень малых количествах, иначе все бы о них знали. Корда придерживается иного мнения, но это у него так, заскок. А существование нескольких особей не значит ровно ничего — как раса, как народ они погибли.

Чиновник хотел возразить, но не успел.

— Вас просят, — поклонился Васли появившийся на пороге Корда. — Не сомневаюсь, что решение Комитета доставит вам радость.

Только зная Корду как облупленного, можно было понять смысл этой преувеличенной галантности: минуту назад заведующий оперативным отделом потерпел одно из очень редких в его жизни поражений.

Васли коротко кивнул чиновнику и удалился; Корда проводил денебца задумчивым взглядом.

— Вот уж не думал, — заметил чиновник, — что вы интересуетесь оборотнями.

— Собственно говоря, я только ими и интересуюсь, — пожал плечами Корда и тут же осекся. — Ну, в том, конечно, смысле, что они — единственное мое хобби.

Запоздалая поправка звучала жалко, неубедительно. Внезапно все прошлое предстало в совершенно новом свете. Тысячи мелких, случайных замечаний Корды, сотни пропущенных собраний, десятки странных изменений политики — все эти малопонятные обстоятельства выстраивались в стройную, логичную систему. Чиновник изо всех сил старался, чтобы неожиданное откровение не отразилось на его лице.

— Так в чем там дело? — поинтересовался Корда. — Какая у тебя такая сверхсрочная необходимость?

— Мне нужен флаер. Я жду несколько недель, а Каменный дом ни мычит ни телится. Если вы на них немного нажмете, я сверну это дело буквально за сутки. Я знаю, где искать Грегорьяна.

— Знаешь?

Несколько секунд Корда молчал, пристально изучая лицо чиновника.

— Хорошо, — кивнул он, берясь за клавиатуру, — будет тебе флаер. Завтра утром, у Тауэр-Хилла.

— Спасибо.

Корда явно хотел сказать что-то еще, но мялся в необычной для себя нерешительности. Он смотрел то на чиновника, то куда-то в сторону и наконец удивленно спросил: