Остается творчество. Но в театре сейчас застой, публика на спектаклях едва заполняет половину зала. Расплодившиеся кинотеатры по дешевке удовлетворяют вкусы спешащей толпы. Чтобы снова привлечь ее в театральный зал, нужны пьесы, способные выдержать конкуренцию «великого немого».

За театральной площадью начинается торговая Князь-Михайлова улица. Прекрасно одетая публика прогуливается не спеша, глазея на выставленные товары. Нушич больше смотрит не на витрины, а на публику. Такой до войны не было — крикливость костюмов и вульгарность «скоробогачей» и выскочек бросаются в глаза.

Нушич роется в развале перед книжной лавкой Райковича и вдруг замечает на витрине странную пишущую машинку. У нее необычный шрифт — в буковках на клавишах он узнает глаголицу.

— Добрый день, господин Нушич! — раздается за его спиной голос хозяина книжной лавки Светы Райковича. Нушич рассеянно приветствует его своим характерным жестом — прикасается указательным пальцем к полям котелка.

— Вы забыли меня, — продолжает Райкович, — а мы, господин Нушич, знакомы еще по Скопле…

— Скажите, ради бога, — перебивает его драматург, — где вы приобрели такую забавную машинку?

— Видите ли, эта машинка у меня для рекламы, — объясняет Райкович. — Я заказал ее в Германии, там заменили обычный шрифт каллиграфическими старославянскими буковками…

— Давайте посватаем мою старенькую машинку системы «Ундервуд» за вашего старославянского молодца, — шутит Нушич.

— Ну, раз так, — радостно говорит Райкович, — зайдите ко мне в лавку, поговорим о приданом.

Писатель и книготорговец мгновенно почувствовали симпатию друг к другу, и это было предвозвестием большой дружбы.

Нушич попросил у Райковича разрешения написать кое-какие деловые бумаги. Ему приходилось подрабатывать теперь на жизнь, пришлось вспомнить старую профессию — право, которым он не занимался уже несколько десятков лет.

На другой день в час открытия лавки Нушич был уже у ее дверей и спрашивал приказчика:

— Хозяин пришел?

— Сейчас будет.

— Тогда приготовь две чашки кофе, — распорядился Нушич и прошел в небольшую комнатку, отделенную от лавки стеклянной стеной.

Вскоре пришел Райкович.

— Кто у вас работает за вторым столом? — спросил Нушич, и, когда выяснилось, что второй стол пустует, писатель попросил «сдать» ему это место. Райкович, человек добродушный и общительный, охотно согласился, чтобы Нушич работал у него в кабинете. В тот же день Нушич написал за этим столом юмореску, которую приказчик по прозвищу «Ципеллин» отнес в редакцию «Политики». Гонорар за юмореску был первым взносом в «кофейный фонд» — чашку кофе получал всякий знакомый Аги и Райковича, наведывавшийся в лавку.

В течение последующих лет лавка Райковича была веселым клубом столицы, рабочим кабинетом юмориста. Здесь он написал серию очерков «Из полупрошлого», детский роман «Хайдуки» и свои лучшие комедии. Год 1928-й в жизни Нушича можно считать переломным, а для его творчества — счастливым.

Неприятности обернулись удачей. Помаявшись, Ага засел за письменный стол. Ему было уже почти шестьдесят пять лет, но он сказал себе: «Посмотрим, что из этого получится». За оставшиеся девять лет жизни он написал семь комедий, и почти все они вырвались на широкий простор мировой сцены.

Может быть, все, что делал Нушич прежде, было ошибкой? Дипломатическая работа, руководство театрами, журналистика на износ, сочинение псевдоисторических трагедий… Не лучше ли было продолжать то, с чего начал девятнадцатилетний студент, прочитавший свою первую комедию друзьям под ореховым деревом в саду у Иличей?

Первые комедии были талантливы, но, что бы ни говорили исследователи, все-таки подражательны. Очевидно, надо было пройти весь путь, сложиться в особое явление, в Нушича, чтобы приступить к созданию собственной драматургии, заговорить языком самобытным и в то же время понятным и близким миллионам людей.

Теперь он знал жизнь со всех ее сторон, знал людей, знал, как никто другой, законы сцены. Замыслы по-прежнему обступали его плотной толпой, торопили, подталкивали под руку, только писать теперь было намного труднее, потому что относиться к написанному он стал гораздо строже. Появилось стремление к недосягаемому совершенству, стремление мучительное, но вкупе с поразительной способностью к выдумке, усидчивостью и, конечно же, непревзойденным чувством юмора, оно давало добрые результаты, порой неожиданные даже для самого драматурга.