– Ну так что, – спросила Соня, когда пирожки были доедены, а чай допит обоими. – Нашёл ты тогда свою улицу Подводника?..

Она не сумела вспомнить слово и засмеялась глазами, подбирая на руку ремень сумки.

– Зингелыпухерта, – закончил Николай, с удовольствием глядя на её щёчки. – Нет, не нашёл. Надо бы какой-нибудь справочник полистать, -может там найду?

Они поднялись: даже «большой» перерыв между первыми и вторыми двумя «парами» был всё же достаточно коротким.

– Я дежурю сегодня, – просто сказал Николай. – С утра и до утра на отделении. Весёлая ночка может быть. Инфаркты, лихорадки, пневмонии, астма. Всё, чему учили. Что не разберут по другим отделениям, – то наше.

Выйдя из столовой с густым потоком студенческой молодёжи, они не слишком торопясь дошли до громадного, украшенного колоннами здания, расположенного метрах в 150 вглубь институтской территории – Соне опять надо было на лекции.

– Прогуляю «четвёртую», – сообщила она, придав голосу смелость. Конечно, кому хочется учиться в субботу так много?.. У Николая возникло желание засмеяться, и подавить его целиком он не сумел. Смех всё же вышел не обидным, и Соня засмеялась и сама. Стоя уже у входа в корпус, они проговорили ещё минуты две, обтекаемые народом. Какой-то молодой парень во встопорщенной на голове шапочке посмотрел на них пристально, получив в ответ спокойный взгляд Николая, и пошёл дальше. Почувствовав, что Соня сейчас тоже уйдёт, Николай после секундной паузы, заполненной некстати появившейся нерешительностью, спросил у неё про выходные.

Что его поразило, – так это то, что Соня ответила без колебаний, причём сразу утвердительно. Ни одной чёрточки происходящих размышлений он в её глазах не уловил, – значит решение она приняла хотя бы чуть-чуть заранее, пусть хоть на пару минут.

К ужасу Николая, Соня, попрощавшись, взяла его за запястья, и, приподнявшись на носочки, нежно и тихонько поцеловала. Это произошло так быстро, и было настолько неожиданным, что ответить он не успел. Поцелуй был не то, чтобы любовным – слишком он для этого был спокойным. Но и сестринскими, или, скажем, просто принадлежащими старой подруге, с которой можно поцеловаться после долгой разлуки, губы Сони Николай тоже не назвал бы, – больно они для этого были тёплыми и мягкими.

«Ой», – подумал он, в полном обалдении глядя в спину весело помахавшей ему рукой и пошедшей к двери девушке, – «А ведь это второй день знакомства. Кто тут кого окучивает, я не понял?»

Вкус неожиданного поцелуя ощущался на его коже ещё долго. Губы непрерывно хотелось потрогать рукой. И ещё ему очень хотелось верить, что ничто из того, что произойдёт впереди, никогда этого вкуса не испортит.

«Да что же ты за скотина такая…» – это была мысль, злобно прыгающая у Николая в голове, – «Нельзя так с людьми, даже с самыми благими целями. Нельзя, и всё».

«Даша», – невидимо написал он пальцем на бежевой стене больничного коридора через несколько часов, когда эта мысль измучила его окончательно. – «Е. Январь». «Цыпляева». «Болихат». «Шварцман». «Антонникова». «Кнорезова». «Кузнецова и Грибкова». Моряк из маршрутки.

Дырки от пуль в стенах квартиры Вдовых. Это не может быть просто так. Это стоит всего. Включая собственную совесть.

«Надо тщательно взвешивать последствия каждого, даже самого скромного, пешечного размена: простой рефлексивный обмен пусть даже слабой пешки на левом фланге может рикошетом ударить по вашему правому флангу, так как пешка противника, сдвинувшись с места, освободила горизонтальный путь ладье»

Д. И. Бронштейн. «Самоучитель шахматной игры», 1981

Ночь с субботы на воскресенье, отдежуренная им на очередной «скорый

день», прошла совершенно нормально, – как и должны проходить подобные ночи. Спать он не прилёг ни на минуту, – но только потому, что поступающие больные были один другого интереснее. Симптомы у них у всех были самые разные, но состояние – как раз такое, с каким люди обычно поступают в больницу по «скорой» посреди ночи, и Николай вымотался точно так же, как и ординатор. К утру он был насквозь, до ощущения срочной необходимости душа, мокрым от пота «как мышь», – и абсолютно счастливым. Это было именно то, для чего он 10 лет назад ушёл из относительного комфорта школьного образования в своё медучилище. Поэтому удовлетворение от хорошо и безошибочно, насколько он мог надеяться, проделанной работы перевешивало и усталость, и голод.

Воскресным утром на отделение пришла интерн Инна Бергер, а через несколько мипут – ещё сонная ординатор Драгунова, сразу поставившая кипятиться воду для кофе. После того, как Николай дополнил несложный рассказ дежурившей вместе с ним доктора несколькими подробностями и оценками того, что он видел сам, они поговорили с заменой ещё минут пять, и начали собираться. Уходить Николаю неожиданно не хотелось: слишком сейчас ему было комфортно. Даже уже сходив за сумкой и курткой и вернувшись в ординаторскую попрощаться, он поймал показавшийся ему интересным разговор обеих ординаторов, и воспользовался поводом, присел на ручку кресла – послушать. Оказывается, то, что сейчас на отделении «легче дышать стало» уловил не он один, – это чувствовали все. Но вот тонкости ощущений Анны Константиновны были интересными, и что Николая совершенно восхитило, она относилась к ним с полной серьёзностью, как собственно и должен делать любой на сто процентов уверенный в своём психическом здоровье человек.

– Мне до месячных, извиняюсь, два дня осталось. Я сейчас как кошка чувствую, – сказала она. – И вот хоть кусайте меня за уши, сейчас, после всего этого кошмара нам легче совершенно не потому, что всё уже кончилось.

Николай представил себе процесс кусания за уши ординатора Драгуновой, и это оказалось настолько неожиданно интересным, что выражение его лица заметно изменилось. Ординатор захихикала сама, и только когда все отсмеялись, продолжила начатое.

– Это пауза, – сказала она серьёзно. – Что-то произошло, как открыли форточку и дали нам глотнуть кислороду. Но всё вместе сейчас, – это как будто все крысы с корабля уже убежали, но сам корабль ещё не утонул.