Пройдя вагон до другого конца, они не вышли в тамбур, а опустились на свободные места на тех двух скамьях, где расположились студенческого вида паренёк и две его девицы. Очевидно, и недвусмысленно загородили проход.

Токаява расслышал резкий щелчок. Такой звук издает раскрываемая «выкидуха». Понятно, что не только она умеет так щелкать. Но на ум пришла именно выкидуха — может, из-за того, что один из четверки слазил в карман и что-то оттуда вытащил.

Девица, сидевшая к Токаяве лицом, побледнела, что было заметно даже с расстояния в десяток метров. Задрожали губы, задергались ресницы. Кажется, она была готова немедленно разреветься. Студент, сидевший к Кебоши спиной, сгорбился, вжав голову в плечи. Струхнул. Вторая девица завертела головой, видимо, в надежде углядеть подмогу и позвать ее — но вожак что-то коротко бросил, что-нибудь вроде «повернись и не дергайся, сучка, на лоскутья порежу». Возымело — затихла.

После этого вожак принялся о чем-то вещать, переводя взгляд с одного на другого. Слов Токаява не слышал — далеко, да и говорили негромко. Впрочем, и так все понятно, какие тут ещё могут быть гипотезы сомнения и неясности — мелкий грабеж. Сейчас идет фаза — запугивание. Затем наступит фаза изъятия ценностей. Великих ценностей конечно не нагребут. Однако даже пенсионеры все сейчас при мобильниках, а уж студент без мобильника — это нонсенс. Не говоря уж о студентках.

Деньжатами волчата, скорее всего так же особо не разживутся, решил Токаява, но могут поснимать колечки-сережки, а то и рюкзачки отберут — и сами рюкзаки чего-то стоят, и что-то ценное там запросто может найтись. Скажем, фотоаппараты.

Тактика рекетиров читалась легко. Поди, не Наполеоны Бонапарты по электричкам шатаются, чтобы применять в деле мелкого грабежа особо изощренный выверт. Обчистить лохов, просидеть вместе с ними, запугивая и контролируя, до ближайшей станции, до которой катить минут семь, — вот и весь стратегический расклад. На остановке выскочат из электрички, и ищи ветра в поле. Мелкий криминальный промысел, в некоторых местах необъятной страны просто не изживаемый.

«Не иначе, волчата зарабатывают на наркоту», — решил Токаява со вздохом. Он слишком много жил в России, пережил «девяностые» и был знаком с нравами современности не понаслышке, затихшей в «десятые», но возобновлненные в середине двадцатых, в связи с чередой кризисов.

Ситуация напомнила Токаяве излюбленный сюжет советских фильмов: гопники выдрючиваются в электричках при полном равнодушии граждан пассажиров. Как правило, киношные гопники куражились и дурковали ради чистого искусства без всякой практической цели. Здесь же ничего похожего: никаких лишних слов и жестов, серьёзно всё и по-деловому. И, скорее всего, также по-деловому двинут в живот, что парню, что девчонке, если кто-то из них вздумает что-то выкинуть. Ножичком вряд ли начнут орудовать. Разве что слегка резанут по руке для острастки.

Хотя, если наркоманы, то кто их знает.

Токаява снова вздохнул и поднялся со скамьи, забирая рюкзак. Прихватил и кожаное пальто, повесил на руку. Он двинулся в сторону всей этой компании уверенно. Шёл он быстро, всем своим видом показывая, что хочет как можно быстрее убраться из вагона, подальше от неприятностей. В своей прошлой жизни он возможно так бы и поступил — сбежал бы в другой вагон, где побольше людей и поменьше неприятностей. Мол, не мои сложности. Зачем рисковать здоровьем пенсионеру, а то и жизнью за чужое имущество? Спорт спортом — жизнь жизнью.

Но как истинный самурай он ничего не боялся. Более того — он чувствовал возбуждающий прилив адреналина. Ему хотелось схватки, как когда-то в молодости. И еще он почему-то явно чувствовал ненависть к этим уродам.

За двадцать шагов по вагону, Токаява продумал все свои действия. Нарисовал их в голове, как чертеж на кальку нанес. И больше не сомневался. Он поравнялся с компанией, заметив, что гопник засунул руку с ножом под распахнутую куртку. Не хочет, выродок, светить лезвие перед посторонним.

Это хорошо, это правильно, получается лишняя секунда, пока будет доставать. Токаява прошел мимо, старательно не глядя ни на кого, но на всякий случай, фиксируя боковым зрением, не дернется ли кто-нибудь в его сторону. И был готов встретить, если дернется.

Не дернулись.

Токаява естественно, будто так и надо, свернул в соседний отсек. Мгновение — и, скинув пальто с руки, набросил его на голову гопнику с ножом (тот сидел к нему затылком). Ещё мгновение — и Токаява нанес сзади и сбоку сильнейший удар в голову гопнику, что сидел рядом с выкидушником. Попал туда, куда и метил — в висок.

Удары смягчать он и не думал, бил на поражение, как и надо поступать в схватках, где не хочешь лечь с распоротым брюхом, а жаждешь победить.

Сенсея не волновали последствия. Они должны были волновать гопоту, когда те собирались на промысел. Пускай теперь расхлебывают свою же кашу.

Ещё мгновение — и Токаява швырнул через спинку сиденья, как через забор, поднимавшемуся ему навстречу гопнику рюкзак в грудь, опрокидывая его назад.

Затем резко развернулся и ожидаемо оказался лицом к лицу с поднимающимся с сиденья вожаком. Ухватил главаря за куртку и, пятясь, выволок в проход.