— Какая художница? — машинально спросил Сашка, прикидывая расстояние от воронки до дома.

— Жила у нас. Она из Варшавы приехала…

— А-а-а… — Сашка отошёл от воронки. — А дом ваш давно построили?

— В 34-м.

— В 34-м? — искренне удивился Сашка. — А чего он?..

Сашка замялся, не зная, как высказать мелькнувшую у него мысль, но Мирек понял и так.

— Это что доски подгнили, да? Так он же пустой совсем стоял, даже окна без стёкол были.

— Почему?

— От немцев прятались. Сначала у Ярки, а потом нас всех его дядька в партизанский район вывез.

— А тут что, совсем нельзя было жить?

— Нет. — Мирек вздохнул. — У меня ж мать в больнице работала, медикаменты партизанам передавала, а её чуть не выследили. Соседи потом говорили, что как мы убежали, нас сразу искать начали.

— Это что, и Ярко с тобой в партизанах был?

— Был, только не в партизанах, — Мирек улыбнулся. — Мы в семейном лагере жили, ну, деревня такая в лесу и всё.

— А отец?

Вопрос вырвался сам по себе, и Сашка тотчас прикусил язык, посчитав, что ответа не будет, но Мирек ответил.

— Что отец… — Мирек сокрушённо вздохнул. — Его немцы схватили, он в Яновском концлагере погиб…

Сашка молча теребил ветку и ругал себя почем зря за собственную бестактность. Видимо, Мирек понял его состояние, и потому, отвернувшись, глухо сказал:

— Ты не майся, здесь уже ничего не изменишь…

В его голосе вдруг послышалась печально-взрослая интонация.

— Да я!.. — Сашка горячо взмахнул рукой и смолк.

Мирек сделал вид, что не заметил его реплики и продолжал как ни в чём не бывало:

— Зато как мы назад вернулись, тут уже наш штаб стоял, — голос хлопца неуловимо изменился, давая понять, какое это было чудесное время. — Дом брошенным считался, а как мы вернулись, нам комнату дали, а потом полковник узнал, кто мы, и приказал дом отремонтировать и даже мне комнату над гаражом сделали.

— Над каким гаражом?

— А вон, это теперь сарай дровяной, — Мирек махнул рукой на косо срезанный чердак. — Там солдаты гараж для машины сделали, а потолок досками застелили и окно поставили. Видишь?

Сашка скептически посмотрел на высокую крышу.

— А ходить туда как?

— А вон по лестнице. Хочешь, залезем?

Сашка энергично кивнул и вслед за приятелем начал взбираться по гладко вытертым перекладинам. Через придерживаемую Миреком дверь он неловко перелез с карниза за порог и оказался в небольшой уютной комнате.

Солдаты, строившие её, зашили досками не только пол, но и стены, умело врезав в одну из них оконную раму. В комнате стоял деревянный топчан, пара стульев и простенький стол, приткнутый прямо к окну. На столе лежала пухлая растрёпанная книга.

— Твоя? — Сашка взял книжку и прочитал заглавие. — «Потоп», Генрик Сенкевич. Интересная?

— Спрашиваешь! Я только утром кончил.

— Дашь почитать?

— Дам, — коротко отозвался Мирек.

Едва книга попала Сашке в руки, как всю его неловкость как ветром сдуло. Получив согласие, он прежде всего пересмотрел иллюстрации, потом уселся на стул и, не выпуская книгу из рук, сказал:

— А у тебя тут неплохо. Кстати, у меня дома почти такая же комната и тоже на чердаке. Так что приглашаю в гости.

— Спасибо. — Мирек вежливо поклонился и спросил: — А вообще как тебе в нашем городе?

— Как это? — не понял Сашка.

— Ну вот ты рассказывал, что и в Сибири был, и на Кавказе, даже в Москве. Я, честно говоря, тебе завидую, а потому и спрашиваю, если с другими городами сравнивать, как?

— Да нашёл чему завидовать! — махнул рукой Сашка. — Ну был, ну ездил, так что? В теплушке час едешь, сутки стоишь. А по станции за кипятком бежишь и всё время боишься, чтоб от поезда не отстать. А города сравнивать не берусь. И если честно, мне тут здорово нравится. И речка тут есть, и пароходы ходят, и главное — замок! Такого нигде нет!

— Да, замок — это конечно, — согласился Мирек.

— Слушай, — Сашка отложил книгу и даже привстал со стула. — Скажи честно, ты сам как считаешь. Клад там найти можно?

— Ну, если честно… — Мирек секунду подумал. — Думаю, можно. Бывает, золото у нас и вправду находят, только никто ж не скажет, а вообще ценности перед войной в городе были.

— Где? Какие? — Сашка аж подскочил на стуле.

— А в музее. Тут, как Советы пришли в 39-м, ценности, что в панских маетках [3] остались, в музей свезли. Там много чего было. Я сам туда часто ходил. Там пан Владислав работал, так он всем говорил, что только одна картина многие тысячи стоит.