— А вы чего ждете? — спросил он.

— Это зачем еще?

— Затем… их уже привезли из ресторана. Сами из авто выйти не могут, их на руках выносят. Да, вы хорошо разворошили этот муравейник… Я думал, у меня еще пара дней в запасе. Какого черта! И ваш Водолеев там крутится. Лабрюйер, быстро отворяйте ворота и садитесь, черт бы вас побрал!

— Вы спятили. Вы даже не знаете, есть ли в баке бензин.

— Пари — полон бак бензина. Они только ждут, пока конюхи угомонятся. Черепной грим сослужил нам неожиданную службу. Дай Бог здоровья Славскому! Ну, чего вы ждете?

— Черт бы и вас побрал, Енисеев, — сказал Лабрюйер и распахнул ворота сарая.

Садиться на место возле шоферского пришлось уже на ходу.

Фургон оказался отлично готов к стремительному и опасному путешествию.

Не разбирая дороги, Енисеев вел его по летному полю, мимо трибуны, прямо к главным воротам. Вслед кричали и принялись стрелять.

— А шиш вам! — кричал Енисеев. — Шиш, а не наши авиаторы! Держись, брат Аякс, сейчас будет тряско!

— Куда мы едем? — спросил Лабрюйер.

— Куда-нибудь! Подальше от ипподрома!

— У них есть «катафалк» и лошади, — напомнил Лабрюйер. — Тут такие красавцы — на короткой дистанции могут и авто обогнать.

— А у нас есть кое-что другое…

И тут Енисеев запел — так, что у Лабрюйера мурашки по шкуре побежали:

— Готовы на бой кровавый за свои права!..

Пропето было всерьез.

Фургон влетел в Зассенхоф.

— Теперь командуй, — велел Енисеев. — Ты эти места лучше знаешь. Нам нужно запутать след. Они у нас на плечах висят.

Лабрюйер как раз плоховато знал эту часть города. Выкрикивая «направо» и «налево», он сбился с толку. А меж тем черный «катафалк» действительно мчался следом. И хуже того — оказалось, что в хозяйстве у похитителей был мотоциклет. Он обогнал «катафалк», вырвался вперед, поравнялся с кабиной фургона, и мотоциклист выстрелил.

— Мазила! — крикнул ему Енисеев. — Держись, Аякс, сейчас мы его об забор размажем!

Но мотоциклист, разгадав маневр, вовремя отстал.

— Направо! — приказал Лабрюйер. — Опять направо!

— Только бы они меня не подшибли, ты-то шоферить не умеешь… Ух!

Фургон чудом вписался в поворот.

— А если меня подшибут да тебя к праотцам отправят, то — лови ветра в поле. Отсюда — на Митаву, потом — на Шавли, это почти по прямой выходит, а там уж германская граница в двух шагах. От Риги до Мемеля и трехсот верст не будет, что это для автомобиля? И у них наверняка намечено место для дневки. Я ведь должен был понять — если они сегодня выдернули этого дурака из Майоренхофа — значит, в ночь и уйдут, сволочи!

— Но перевести трех человек через границу…

— У Дитрихса наверняка сохранились старые связи, он же контрабандой промышлял. Его с ценным грузом в любой корчме спрячут… Только бы он по дороге Володю Слюсаренко не выкинул — в удавленном виде. Слюсаренко ведь за компанию прихватили…

— Налево! И смотри все время налево — там будет узкий переулок.

— Ага!

Лабрюйер, припомнив карту местности, нарочно выбирал улицы, где мотоциклист не мог бы поравняться с кабиной фургона.

— Надо избавляться от этой колымаги, — сказал он.

— А на чем мы вернемся на ипподром?

— Найдем другую. Это будет надежнее.

— Среди ночи?

— Я знаю место!

Лабрюйер имел в виду гаражи у Выгонной дамбы. Рига росла, и новорожденные кварталы роскошных домов строились недалеко от городского пастбища. Богатые рижане держали свои автомобили поблизости от жилищ, в больших гаражах, под присмотром механиков.

— Далеко?

— На том берегу.

— А от набережной — далеко?

— Не очень.

— Мы могли бы скинуть чертов фургон с моста…

— Не получится. Для этого — далековато, — Лабрюйер даже не попытался представить, как Енисеев собирается скидывать фургон в Двину.

— Но куда-то же его нужно девать.

— Может, в Мариинский пруд загнать?

— Где он?

— Направо! Теперь — налево. Он где-то там…

— Где-то! Черт, где мы?!

Дома кончились, местность была открытая, дорога — прямая, спрятаться — негде.

— Тут огороды и пастбище. У нас все Задвинье такое — полоса города, полоса деревни…