— В сыскную полицию, — решил Лабрюйер. Но решил не сразу.

Он не был там уже очень давно — с девятьсот пятого. Уйдя потому, что сам на себя наложил такое диковинное наказание из-за нескольких суровых слов Аркадия Францевича Кошко, еще возглавлявшего тогда сыскную полицию, Лабрюйер старался и близко не подходить к тому перекрестку, где стояло напротив «Метрополя» трехэтажное здание. Но что-то поменялось — в тот миг, когда он решил выручить из беды Селецкую, и в другой миг, когда он поехал за револьвером…

Швейцар сразу узнал его и любезно приветствовал.

— Господин Линдер у себя? — спросил Лабрюйер.

— Для господина Линдера вызван автомобиль, он сейчас в губернскую тюрьму поедет. По его делу дама проходит, так подписан документ, что освобождается, — сказал швейцар.

— Господи Иисусе… — пробормотал Лабрюйер.

Этого события следовало ожидать — со дня, когда от дела отстранили Горнфельда. И все же его ошарашила неожиданность — уже сегодня вечером можно будет сидеть во дворе с Селецкой, слушать ее милый голосок, подавать ей сахарницу и сухарницу! Но — но зачем же вечера-то ждать?..

— Подождите меня! — сказал он Стрельскому. — Я мигом!

И помчался к лестнице.

Линдера он застал между третьим и вторым этажом.

Описать всю историю с Танюшей и черным «катафалком» удалось очень быстро.

— И вот тут нацарапан крест. Картинку могу отдать, — завершил Лабрюйер.

— Как бы мне хотелось, чтобы это оказался тот автомобиль, на котором привезли покойницу, — сказал Линдер. — А не приходило вам в голову, что на нем же тогда утром вывезли тело Лиодорова? Потому и решили сгоряча истребить свидетельницу, чтобы и ее — тем же транспортом в том же направлении?

— Это очень похоже на правду, — согласился Лабрюйер. — Так что, по моему мнению, тут нужно взять Дементьева и Скарятина из «летучего отряда».

И он замолчал, потому что невольно признался — следил, следил издали за полицейскими делами, знал, кто из агентов состоит в «летучем отряде», неофициальном подразделении специалистов по узким и тонким вопросам: кто-то знал толк в музыкальных инструментах, кто-то в живописи, кто-то в крупном рогатом скоте, были и мастера находить пропавших кошек и собачек.

— Да, и привлечь нашего Вилли, — согласился Линдер. — Слушайте, Гроссмайстер, а отчего бы вам самому не съездить в губернскую тюрьму? Вы точно так же отдадите уведомление об освобождении, как и я. А я бы сейчас же стал собирать агентов. Как? Можете помочь? Вы бы ее и в Майоренхоф отвезли.

— Я… я бы мог… — еле выдавил Лабрюйер.

— Ну так держите пакет, а я — наверх! Удачи вам! — и Линдер легко, как и положено двадцативосьмилетнему стройному атлету, взбежал по лестнице.

— Ч-черт… — прошипел Лабрюйер.

Это означало все сразу: Линдер, пожалуй, и на велосипеде ездит, и гимнастический зал навещает, ишь как широк в плечах и тонок в талии, а некоторым скоро корсет придется заказывать; но как говорить с Селецкой, что прихватить с собой, везти ее поездом или мчаться вниз — вдруг «Руссо-Балт» еще там?

Мысленно поблагодарив загадочную «Рижанку», оплатившую «Руссо-Балт», Лабрюйер понесся к выходу и выскочил на улицу вовремя — автомобиль как раз неторопливо отъезжал от полицейского здания, выжидая, пока пройдет загородивший ему дорогу трамвай. Стрельский стоял у дверей, задумчиво глядя на вход в «Метрополь».

— Не хотите ли, Лабрюйер, наконец пообедать? — спросил он.

— Что? Пообедать?! Стрельский, мы сейчас же едем на Малую Матвеевскую за госпожой Селецкой! — крикнул Лабрюйер и побежал за «Руссо-Балтом».

Селецкая уже знала, что ее выпускают на волю, но словно бы не торопилась — Лабрюйеру и Стрельскому пришлось полчаса ждать, пока она соберется.

— Ну естественно, причесаться надо, носик попудрить, — рассуждал Стрельский, мотаясь взад-вперед по длинному коридору вместе с ошалевшим Лабрюйером. — Она же не простая баба, то есть дама. Она — артистка. Она не имеет права плохо выглядеть!

И, в соответствии с этой аксиомой, когда надзирательница вывела к ним Селецкую, Стрельский завопил:

— Валентиночка, вы прекрасно выглядите!

На самом деле она выглядела печально — личико осунулось, прическа гладкая, уложенная крендельком на затылке коса. Но какие у нее были теперь глаза!..

Они не один год прослужили вместе в кокшаровской труппе и потому могли, обнявшись, расцеловаться. Потом Селецкая, смутившись, посмотрела на Лабрюйера. Она не знала, как быть: руку для поцелуя протягивать, обменяться крепким рукопожатием, как это проделывают суфражистки?