Далее, в обвинении невозможно было ограничиться только первым пунктом – защитой Галилеем гелиоцентрической теории, не согласующейся с буквальным пониманием библейского текста. Во-первых, потому, что в «Dialogo» Галилей вообще не касался вопросов экзегезы Писания, а во-вторых, ученый мог настаивать на том, что он вовсе не защищал систему Коперника, а просто изложил доводы pro et contra двух главных систем мира, представив эти системы, так сказать, «на равных», как он об этом заявил и в предисловии к «Dialogo», и в беседе с Никколини в конце февраля 1633 года, продумывая линию защиты на предстоящем процессе 1139 .

Поэтому Урбан VIII в разговоре с тосканским послом (26 февраля 1633 года) указал на оба рассмотренных выше пункта обвинения, которые представлялись понтифику нераздельными и неслиянными.

Более того, чтобы предъявить Галилею формальное обвинение в поддержке учения Коперника, требовалось доказать, что тосканский ученый рассматривал свои доводы как убедительные, достоверные и окончательные, ибо придерживаться какого-либо взгляда означало, в понимании судей, твердо верить в его правильность. Однако доказать, исходя из текста «Dialogo», что сам Галилей твердо верил в физическую истинность теории Коперника, было нелегко, поскольку прямых доказательств справедливости этой теории Галилей не приводил. Действительно, согласно Галилею, земные явления и эксперименты, поставленные на Земле, не могли доказать ее движения (в первую очередь движения около «центра мира»), на чем делали акцент сторонники традиционной – Птолемеевой – космологии. Но можно сказать и иначе: земные явления и эксперименты, поставленные на Земле, не могли доказать и ее неподвижности.

Далее, предъявить Галилею формальное обвинение в защите коперниканства было также непросто. Да, автор «Dialogo» не только бесстрастно изложил доводы «за» и «против» теорий Птолемея и Коперника, но и дал этим доводам соответствующую оценку. Не составляло большого труда показать, что Галилеевы оценки склонялись в пользу учения Коперника. Но само по себе это обстоятельство еще не свидетельствовало о защите Галилеем этого учения. Последний всегда мог оправдаться тем, что он просто констатировал: при современном состоянии наших знаний аргументы в пользу гелиоцентризма (точнее, «геокинетизма») выглядят весомее аргументов в пользу теории Птолемея («геостатизма»), но его, Галилея, вины в том нет.

Наконец, не все так просто обстояло и с якобы проигнорированным Галилеем требованием теологов «рассуждать о движении Земли только гипотетически», как выразился Урбан VIII в беседе с Никколини. Понятие «гипотеза» в то время имело двоякое толкование:

– инструменталистское (если воспользоваться современным термином 1140 ), когда то или иное утверждение принимается как необходимое и полезное для проведения расчетов и «спасения явлений», но не как физически истинное, отражающее реальное обстояние дел; и

– реалистическое (или, по другой терминологии, фаллибилистское), когда под гипотезой понималось утверждение, в данный момент еще не доказанное (или, по крайней мере, не доказанное окончательно), но возможность его доказательства в будущем не отрицалась; иными словами, такое утверждение рассматривалось как потенциально истинное.

И Беллармино, и Урбан VIII, и подавляющее число теологов понимали термин «гипотеза» именно в первом смысле, тогда как Галилей – во втором, что позволяло ему искать и приводить физические аргументы в пользу учения Коперника, заявляя одновременно, что он не нарушал ни увещания кардинала Беллармино 1616 года, ни требований Урбана. Он всех уважил 1141 .

Короче, членам святой инквизиции, готовя процесс над Галилеем, было над чем призадуматься. И Никколини, видимо, догадался о трудностях, вставших перед трибуналом, о чем он и намекнул Урбану во время аудиенции 26 февраля 1633 года: «даже если они [судьи] будут удовлетворены его [Галилея] ответами, то не смогут позволить себе оказаться в положении людей, допустивших грубую ошибку, поскольку всем известно, что Галилей ими же и был вызван в Рим» 1142 .

Тосканский посол делал все что мог. После беседы с папой он встретился с кардиналом Франческо Барберини. Речь шла все о том же – о желательности не доводить дело до разбирательства в Трибунале. Барберини ответил, что испытывает большое уважение к Галилею, но «предмет этот довольно деликатный», и идеи ученого могут способствовать распространению в мире («и особенно во Флоренции, где умы всегда отличались тонкостью и любознательностью (erano assai sottili e curiosi)») «некой фантастической догмы (qualche dogma fantastico)» 1143 . Да и о чем, собственно, хлопочет синьор Никколини? Ведь Галилей со всеми удобствами живет на вилле Тосканского посольства, а не страдает в тюремной камере где-нибудь в Palazzo Pucci или в Castel Sant’Angelo. Синьор Никколини все это прекрасно понимал и потому считал, что и сам Галилей, и его патроны должны в сложившейся ситуации действовать весьма осторожно, «con molta amorevolezza e placidit`a (с большой любезностью и мягкостью)» 1144 , власти это любят.

Тем не менее 13 марта 1633 года Никколини вновь встречается со Святейшим и вновь просит его избавить Галилея от вызова в инквизицию. Но Урбан был непреклонен. «Возможно, – заявил он, – Бог простит его [Галилея] за то, что он коснулся этих предметов». Речь, повторяю, идет о новой доктрине и Св. Писании… Да, Галилей был его другом и они не раз делили дружескую трапезу, и ученый так сильно огорчил его; но дело касалось интересов веры и религии (trattarsi d’interesse della fede e della religione). На заверения посла, что Галилей «готов подчиниться сейчас любому указанию и выразить свое почтение Священной канцелярии», понтифик ответил, что «синьор Галилей в любом случае будет подвергнут соответствующей проверке и что существует один аргумент, на который доселе никому не удалось дать ответ: Бог всемогущ и может свершить все; но если Он действительно всемогущ, то почему же многие хотят Его к чему-то обязать?» 1145 На это Никколини, видимо, припоминая свои беседы с Галилеем, возразил, что «первоначально сам синьор Галилей не считал утверждение о вращении Земли истинным. Но так как пути Господни при сотворении мира неисповедимы, нельзя отрицать, что Он мог устроить все и таким образом (то есть в согласии с теорией Коперника. – И.Д.). Папа расстроился и сказал, что не следует налагать никаких обязательств на благословенного Господа Бога (non si doveva impor necessit`a a Dio benedetto). Увидев, что настроение его ухудшается, мне не захотелось продолжать далее этот разговор, смысл которого к тому же я не совсем понимал. Мне не понравилась позиция папы, которая ничуть не смягчилась» 1146 .

Обращает на себя внимание одно обстоятельство: Святейший «расстроился» и заговорил о неправомерности налагать какие-либо «обязательства» (букв. необходимость) на Господа Бога именно тогда, когда посол заговорил о возможности сотворения Богом коперниканской Вселенной. Почему?

По-видимому, Урбан был раздосадован тем, что Никколини повторял слова Галилея и никак не мог правильно понять всю глубину и очарование излюбленного аргумента верховного понтифика о божественном всемогуществе, аргумента, делающего всякую науку, по существу, совершенно излишней. Да и в Священной канцелярии все никак не могут разобраться с делом Галилея и начать наконец процесс.