— А-а-а… Понятно. А вот если я сейчас возьму да и явлюсь с повинной? Да хоть бы тебе и здесь? Отдаюсь, мол, товарищ подполковник, в руки правосудия! Потому что, уверен, если в прошлом этого «случайного свидетеля» покопаться, — пять-шесть «мокрых» эпизодов точно отыщутся. Сдамся — и что тогда?

— Тогда, Граев, день, много два, я продержу тебя в своем ИВС. Дольше не смогу, отправишься в СИЗО. А поскольку мент ты всего лишь бывший, — сядешь там в общую камеру, на общих основаниях. Дальше рассказывать?

Граев мотнул головой. И без того ясно: шепнут кому надо, и в одну далеко не прекрасную ночь заточка воткнется Граеву в ухо, или в иное место, — нахождение в котором острых металлических предметов никак не совместимо с жизнью.

— Ты ведь недаром назначил это место для встречи… — задумчиво сказал Граев. — Что бы я понял, даже если не смогу прийти, откуда ветер дует… Правильно?

— Если ты такой понятливый, то отчего задаешь дурные вопросы?

— Я риторически. Можешь не отвечать. Так, дедуцирую…

— Ну-ну… Дедуцируй, Пуаро…

— Да уж почти закончил…

Дальнейший ход своих мыслей Граев не стал озвучивать, но картинка получилась примерно такая: тогда, год назад, в ходе следствия по делу об исчезновении, а затем и гибели Колыванова, Мельничук подвергся сильному давлению со стороны кого-то из высших чинов ГУВД. Надо понимать, сейчас, в деле Граева, все повторилось, в ход пошел все тот же рычаг давления, — и подполковник сделал соответствующие выводы.

Граев давно и хорошо знал Мельничука, и понимал: мочиться против ветра, тем более против ураганного, тот не станет. И без того, отправляясь на сегодняшнюю «охоту», рисковал слишком многим.

— Что предлагаешь? — спросил он у подполковника напрямую.

Мельничук вздохнул.

— Смываться тебе надо, Паша. И лучше бы за бугор. Смываться и ложиться на дно.

— И пролежать там, на дне, всю оставшуюся жизнь? Знаешь, кстати, загадочку: на дне лежит, усами шевелит?

— Сом? — предположил Мельничук без особого интереса.

Граев покачал головой.

— Рак?

— Не угадал.

— Тогда не знаю…

— Василий Иванович Чапаев. А с ним на пару, вместо Петьки, теперь Павел Иванович Граев. Без усов, правда.

— Люблю твое чувство юмора. Особенно в таких ситуациях… А усы отпусти — вроде ерунда, но зрительное восприятие лица меняют сильно… Хотя кому я рассказываю…

— Валера, я все понимаю: погода хорошая, мы год не виделись, отчего бы и не посидеть, не потрепаться. Анекдоты отчего бы не потравить… Но давай к делу, а?

Мельничук, тем не менее, к делу переходить не спешил… Сидел, задумчиво ковырял в зубах сорванной травинкой, вздыхал, поглядывал на собеседника, — как показалось Граеву, несколько оценивающе поглядывал. Граев решил облегчить подполковнику задачу, медленно заговорил сам:

— Ты прекрасно знаешь, что на дно, тем более за бугром, я не лягу. Документов нет, денег нет, чтобы чисто уйти… Почти все, что было, в Швейцарии пролечил. Да и не привык я как-то прятаться, опыта нет… Что смерть Саши я никому не спущу и не прощу, ты тоже знаешь. А поскольку все, что ты сообщил, мог сообщить и без личной встречи, то… Короче говоря, доставай-ка из-за пазухи свою папку.

Мельничук удивился было, затем проследил направление граевского взгляда, хмыкнул… Охотничий костюм стал несколько тесноват подполковнику, располневшему за последние годы, одна пуговица расстегнулась, — и Граев углядел-таки между камуфляжем и тельняшкой уголок пластиковой папки-конверта.

…Папка содержала в себе несколько десятков — никак не больше сотни — листов. В руки Граеву отдать ее подполковник не спешил, и сквозь пластик можно было разглядеть лишь верхний лист: судя по внешнему виду, некий официальный документ, распечатанный на принтере.

— Примерно половина здесь, — пояснил Мельничук, — рукописные излияния одного молодого человека, ныне покойного. Полтора года назад на адрес Чайковского, дом тридцать, [2] пришел ба-а-альшой такой конверт, а в нем — ро?ман. Ну, сам знаешь, как оно бывает…

Граев кивнул. Знал. Самому чего только читать не доводилось: и про живущих за стенкой инопланетян, и про агентов «Моссад», подмешивающих в водку радиоактивные изотопы, и про вылезающих по ночам из-под кровати страшных русских фашистов… Однако даже такая ерунда вылеживает в архиве три года, прежде чем отправиться в бумагорезку.

— Но этот молодой человек, — продолжал подполковник, — от прочих романистов отличался-таки. Я сюда пару-тройку документиков положил, ознакомься, — суровый был вьюнош, можно сказать — отмороженный. По самые по уши отмороженный. И над ро?маном его поразмыслить стоит, причем именно тебе.