Шрифт:
С берега доносились гнусные звуки — словно громадная собака трепала громадный тапок. Смотреть туда Игоша не хотел.
Ноги полоскались в ледяной воде, он перетянул себя через борт, попытался шагнуть к скамейке, взяться за весла, — и вдруг шлепнулся, растянулся на податливой резине…
Сел, ничего не понимая. Опустил взгляд. И широко разинул рот, словно собирался испустить дикий крик, да так и не испустил…
Сапог, по которому прошлись зубы твари, снизу заканчивался рваным срезом голенища. Дальше ничего не было.
И боли не было…
И крови…
И ступни тоже.
Через несколько бесконечных мгновений кровь хлынула — как из шланга, упругой алой струей. И тогда Игоша заорал.
Он не видел, как с берега метнулась в высоком длинном прыжке мохнатая бестия, — вопил, уставившись на красную лужу, разлившуюся по резиновому днищу…
Лодка встала на дыбы, черпанула кормой воду. Воздух с тугим шорохом рванул из располосованных баллонов. Дикий вопль смолк на самой пронзительной ноте…
…Тварь выбралась на берег, отряхнулась совершенно по-собачьи. Вода успокоилась, ветер постепенно относил в сторону полузатопленную лодку.
На поверхности медленно ширилось и бледнело кровавое пятно.
Глава четвертая
На какие неожиданности можно напороться в сельских домиках
Первый раз такого вижу, а еще верил ему, как отцу родному…
1
Людмила не поняла ничего.
Удар в плечо, она падает, что-то шумно рушится, над головой грохочет…
«Выстрелы…» — отрешенно думает она. И удивляется, что не больно…
Потом она оказалась на ногах — не помня и не понимая, как. Плечо и грудь болели, но крови не было. Звуков в окружающем мире тоже не было, лишь эхо выстрелов перекатывалось в ушах.
Она стояла неподвижно, оцепенело. Только делала судорожные глотательные движения…
Человека, стрелявшего в них, рядом не оказалось. Ее собеседника — тоже. Стол, стулья и огромный зонт с рекламой весьма известного сорта пива, — валялись, опрокинутые. Девушка-бармен, и парочка посетителей, и все прохожие с тротуара, — куда-то делись. Людмила была одна. Вокруг — тишина и спокойствие. Странное спокойствие. Мертвое.
Потом звуки вернулись в мир.
И все завертелось.
Человек, которого она знала как Максима, выскочил из-за опрокинутого зонта, как чертик из коробочки. Рявкнул: «Уходим, быстро!» Схватил за рукав, потянул за собой. Она машинально сделала шаг, другой, остановилась. Сумочка! Он сначала не понял, потом нагнулся, подхватил сумочку, сунул Людмиле. Она хорошо рассмотрела его руку. На рукаве кровь. Он тоже заметил, махнул рукой в пренебрежительном жесте. Кровь была чужая… Он снова быстро потащил ее, она перешагнула упавший стул, обошла упавший стол, зонт… Под ногами лежал человек. Стрелявший в них человек в сером костюме. Голова повернута набок. Вернее, то, что от нее осталось. Задняя часть головы разлетелась по полу летнего кафе…
Потом в событиях случился провал… По крайней мере, ничего вспомнить о последовавших секундах — или минутах — Людмила не смогла. Потом ее выворачивало наизнанку, рвало на серый булыжник, она не видела ничего, кроме булыжника; и не чувствовала, не воспринимала ничего, кроме судорог, скрутивших желудок. Потом кончилось и это.
Она подняла голову. Мир возникал кусочками, фрагментами. Стена. Грязная желтая глухая стена-брандмауер. Мусорные бачки. Двор-колодец. Рука, протягивающая ей платок. Она машинально взяла, машинально вытерла губы. И спросила:
— Что это было?
Граев не ответил. Потому что «это» еще не кончилось. Но женщина пришла в себя — уже хорошо. Сейчас надо уносить ноги. Вроде никто не заметил их парочку, быстрым шагом уходившую от летнего кафе и нырнувшую в подворотню, но… А «что это было», Граеву тоже хотелось бы разобраться.
— Некогда, потом поговорим. — Он повлек ее в угол двора, где виднелось нечто, напоминающее заднюю дверь проходной парадной.
Действительно, дверь — но заколоченная. Он вытащил складной нож, торопливо, рискуя сломать лезвие, отдирал доски. Гвозди, по счастью, оказались не слишком длинными.
— У меня машина, там, на проспекте… — Голос Людмилы еще плыл, ломался, но способность мыслить, похоже, вернулась. Молодец, быстро оправилась.
— Постоит, никуда не денется твоя машина… — сказал он, не заметив, что перешел на «ты».
Он отдирал последнюю доску, когда за аркой, ведущей на бульвар, взвизгнули тормоза.
— Лезь, живо! — Толкнул ее к распахнувшейся двери.
Под аркой забухали торопливые шаги нескольких человек.
Людмила промедлила одну-две секунды, он буквально впихнул ее в полутемный подъезд, ввалился следом. И тут же сзади загрохотали выстрелы, пять или шесть пуль прошили дверь. Мутные стекла со звоном вылетали, дерево расщеплялось.