– На мой взгляд, вся религиозная чушь питается ложными понятиями морали, - заметил Жернанд.

– Отнюдь, - возразил Брессак, - религиозные идеи были плодами страха и надежды, а уж потом, чтобы избавиться от первого и потешиться вторым из этих чувств, человек построил для себя мораль на воображаемом великодушии своего абсурдного божества.

– Я полагаю, - проворчал Жернанд, опрокинув в себя бокал шампанского, что одно связано с другим, и независимо от того, что было первопричиной, я ненавижу все, порожденное этим идиотизмом; мое распутство, основанное на безбожии, помогает мне смеяться над общественными устоями и плевать на них с таким же наслаждением, с каким я презираю религию.

– Вот как должен мыслить настоящий философ!
– воскликнул Верней. Человеческие глупости могут обмануть только простаков, люди, имеющие мозги, должны их презирать.

– Но не надо ограничиваться этим, - сказал д'Эстерваль, - необходимо бороться с ними открыто, каждый наш поступок должен служить разрушению морали и подрыву религии. Только на их обломках можно, построить счастье в этом мире.

– Да, сказал Брессак, - но мне не известно ни одно злодеяние, которое могло бы утолить мою ненависть к морали, могло бы стереть с лица земли все религиозные предрассудки. Чем, например, мы занимаемся? Да ничем особенным: все наши мелкие бесстыдные делишки сводятся к немногим актам содомии, насилия, инцеста, убийства, наши атаки на деизм - к богохульствам и к безобидному осквернению религиозных святынь. Есть ли хоть один среди нас, кто может честно сказать что удовлетворен такой малостью?

– Разумеется, нет, - незамедлительно ответила пылкая супруга д'Эстерваля, - может быть, я больше всех вас страдаю от посредственности преступлений, которые природа дает мне возможность Совершать. Во всем, что мы делаем, я вижу лишь оскорбление идолов и живых существ, но как добраться до природы, которую я так жажду оскорбить? Я хотела бы разрушить ее планы, прекратить ее движение, остановить бег звезд, сокрушить светила, плавающие в пространстве, уничтожить все, что ей служит, защитить все, что ей вредит, одним словом, вмешаться во все ее дела, но, увы, это выше моих сил.

– Вот это-то и доказывает, что злодейство не существует в нашем мире, глубокомысленно сказал Брессак, - это слово применимо только к деяниям, которые назвала Доротея, а вы сами понимаете, что они невозможны, так давайте утешимся тем, что нам подвластно, и умножим наши ужасы, раз не дано нам сделать их по-настоящему великими.

Философская беседа была в самом разгаре, когда все заметили, что в мертвом теле мадам де Жернанд произошло какое-то конвульсивное движение. Виктора обуял такой страх, что он наделал под себя, а Брессак обратился к нему с такими словами:

– Разве ты не видишь, глупец, что происходящее лишний раз доказывает мои слова о необходимости движения в природе? Теперь вы видите, друзья, что никакой души не требуется для того, чтобы привести какую-то массу в движение. Именно благодаря таким движениям этот труп будет разлагаться и порождать при этом другие тела, в которых души будет не более, чем было в нем {Как только тело утрачивает способность к движению при переходе от состояния жизни к состоянию ошибочно называемому смертью, в ту самую минуту начинается разложение, которое, следовательно, можно считать важным состоянием движения. Поэтому ни на один момент тело животного не пребывает в покое, т. е. никогда не умирает, и поскольку оно для нас больше не существует, мы думаем, что оно не существует вообще, и в этом наша ошибка. Тела претерпевают изменения, но никогда не находятся в состоянии инерции, будь она организована или нет. Если внимательно изучить эти факты, мы увидим, к чему они приводят и человека и человеческую мораль. (Прим. автора.)}. Давайте сношаться, друзья!
– продолжал Брессак, вторгаясь в задний проход Виктора, испачканный испражнениями.
– Да, будем сношаться! Пусть этот феномен природы, одно из простейших проявлений ее движущей силы, не испортит нам удовольствие. Чем больше эта потаскуха открывается перед нами, тем сильнее надо оскорблять ее: только так мы разоблачим ее секреты.

Д'Эстерваль овладел мадам де Верней, которая, судя по всему, давно волновала его; Верней в ответ тоже наставил д'Эстервалю рога, которыми тот украсил его раньше.

– Одну минуту, - громко произнес Жернанд, - прежде чем продемонстрировать вам способ неземного наслаждения, о котором все вы, как будто, позабыли, я должен опорожнить свой кишечник.

– Для этого не стоит покидать нас, дядюшка, - заметил Брессак, продолжая совокупляться, - я слышал, что вы страстно любите испражняться, так позвольте нам увидеть эту вашу страсть.

– Вы действительно хотите это увидеть?
– спросил Жернанд.

– Да, да, - поспешил ответить Брессак, - любое извращение - это приятное и поучительное зрелище, и мы не хотим лишаться его.

– Тогда я удовлетворю ваше любопытство, - важно сказал Жернанд, поворачиваясь к зрителям своим громадным седалищем.

Вот каким образом развратник приступил к омерзительной операции. Его окружили четверо ганимедов: один держал наготове большой ночной горшок, второй взял зажженную свечу и подставил ее поближе к анусу, чтобы было лучше видно происходящее, третий сосал ему член, четвертый, перекинув через руку белоснежное полотенце, целовал Жернанда в губы. Тот, опершись еще на двоих педерастов, поднатужился, и как только появилось невероятное количество дерьма, которое обыкновенно и регулярно выдавал хозяин замка, учитывая страшное количество поглощаемой им пищи, тот юноша, что держал вазу, принялся восхвалять экскременты. "Какое прекрасное дерьмо!
– восклицал он. Ах, господин мой, какое превосходное говно! Как красиво вы испражняетесь". Когда дифирамбы закончились, педераст, вооруженный салфеткой, языком очистил преддверие ануса, а горшечник подставил содержимое горшка под нос Жернанду и опять громогласно восхвалял его. После этого мощная струя мочи ударила в рот сосателю, который тут же проглотил всю жидкость, полотенце завершило то, что не мог сделать язык, и четверо ганимедов, оставшись без дела, долго сосали поочередно язык, фаллос и задний проход распутника.

– О черт побери!
– восхитился Брессак, усердно содомируя Виктора, который в это время теребил ягодицы своей очаровательной сестрицы Сесилии. Гром и молния! Я ни разу не видел такой сладострастной процедуры. Честное слово, я возьму это себе за привычку. А теперь выкладывай, дорогой дядя, о каком таком наслаждении ты начал говорить.

– Сейчас сами увидите, - ответил Жернанд, схватил Жюстину и заставил Джона и Константа привязать ее, живот к животу, к трупу своей жены.
– Вот в таком положении я буду сношать в задницу эту девку.
– Затем, приступив к обещанной операции, добавил: - Согласитесь, что про этот способ вы совсем позабыли.