– Пусть она подаст нам выпить, - сказал отец Ив, - я люблю пьянеть, предаваясь утехам плоти, я, как и ты, друг мой, полагаю, что все пороки придают новые силы этому высшему пороку, надо лишь уметь соединить их в момент извержения. Все допустимо, когда человек возбужден, чем многообразнее удовольствия, тем они сладостнее.

– Ладно, кончай скорее!
– откликнулся мой отец.
– А то сперма бросится тебе в голову, и ты скоро перестанешь соображать, что говоришь.

– Черт меня побери! По крайней мере я докажу тебе, что я знаю, что делаю: чтобы не посеять плод в чреве этой сучки, я солью свой сок на ее живот.

– Нет, нет, - запротестовал Симеон, обеспокоенный добродетельным порывом друга, - не думай об этом, в нашем саду много места... продолжай сношаться, дорогой, а если шлюха забеременеет, я приму необходимые меры.

Вдохновленный этими словами. Ив удвоил свой пыл, движения моего отца распалили его окончательно, и оба одновременно испытали наивысшее наслаждение, оба при помощи умелых наперсниц сбросили в предназначенные для этого сосуды густую сперму, которая так кружила им головы. Но будучи слишком развратными, чтобы остановиться на этом, они лишь поменялись местами. Теперь Ив сношал Симеона, который совокуплялся с любовницей своего собрата, обе девочки давали им лобзать свои ягодицы, а Полина взяла на себя хлопоты по разжиганию похоти. Она делала это с таким искусством, она настолько хорошо удовлетворила по очереди все нужды природы, что очень скоро второе семяизвержение увенчало экстаз наших монахов.

– Уф, - удовлетворенно крякнул мой отец.
– Пора передохнуть. Мой член теперь не встанет, пока я не залью в себя шесть бутылок шампанского.

Воспользуюсь этой передышкой, чтобы сообщить вам о том, что происходило между мной и братом во время того впечатляющего спектакля.

Эгль то и дело отказывался от роли зрителя, чтобы предпринять активные действия; поскольку позиция, в которой я находилась, затрудняла его наслаждение передней частью моего тела, маленький распутник занялся задницей. Он поднял мою рубашку, заправил ее под корсет и, получив в распоряжение мой зад, осыпал его горячими поцелуями. Не имея недостатка в примерах для подражания, плутишка раздвигал мне ягодицы, вставлял в отверстие то язык, то палец, а под конец, навалившись на меня, умудрился достать своим небольшим инструментом до преддверия вагины. Затем, приободренный этими предварительными упражнениями, он сказал мне, когда наши актеры в соседней комнате сели за стол:

– Оставайся в этой позе, сестрица, только наклонись чуточку ниже, и ты увидишь, что я сделаю.

Возбудившись от всего увиденного, я оперлась на перегородку, как можно сильнее выгнув таз... Но великий Боже! Какая досада! Плохо укрепленная стенка заскрипела, подалась вперед и рухнула на голову Мартины, да с такой силой, что та потеряла сознание, и из ее пробитой головы хлынула густая-кровь. Однако оба монаха, крайне изумленные нашим внезапным вторжением, не знали, с чего начать: помочь Мартине или обрушиться на нас. И сладострастие перевесило сострадание, как и должно быть в сердце настоящего распутника. Оба, необыкновенно возбужденные нашим неглиже, бросились к нам и принялись жадно ощупывать наши прелести, бранить нас и ласкать одновременно, предоставив женщинам спасать раненую девочку, которая находилась в таком плачевном состоянии, что ее пришлось уложить в постель. Злополучная стенка внесла большую смуту; стол, на который она грохнулась, свалился вместе со всеми тарелками и бутылками, и оскодки разлетелись по всей комнате.

– Уберите это, - приказал Симеон, отрывая Леонарду от хлопот вокруг лежавшей без сознания подруги и доказывая этим, что его больше волновал порядок в помещении для утех, нежели забота о несчастной жертве.

– Она поранилась, - продолжал он, - ну и что из того, потом посмотрим...

– Но святой отец, - возразила Леонарда, - она вся в крови.

– Так останови кровь, остальное сделаем, когда совокупимся...

В продолжение этого диалога меня ласкал мой отец, то же самое делал с Эглем отец Ив: наши бессердечные развратники, не обращая ни малейшего внимания на бедную Мартину, казалось, были озабочены только удовольствиями, которые они предвкушали от двух новых предметов, появившихся совершенно неожиданно.

– Погляди-ка, - обратился Симеон к Иву, - какая грудка у этой маленькой плутовки! А ее киска... какая она пушистая! Ведь это я произвел ее на свет! Через полгода это будет лакомый кусочек.

– Почему не сейчас?
– спросил отец Ив.
– Какая нужда ждать полгода? Смотри, - продолжал он, указывая на зад моего брата, - смотри, он уже сформировался! Нет, дорогой, раз случай ниспослал нам эту радость, надо вкусить ее и не будем миндальничать!

Между тем мы - Эгль и я, не зная, куда деваться от стыда, не осмеливались противиться планам, которые, как тучи, сгущались над нашими головами. Моя мать уже заключила сына в объятия.

– Прелесть моя, - говорила она, целуя его и теребя ему маленький орган, - уступи отцу, он хочет тебе добра; если ты ему понравишься, твое счастье обеспечено... Давай, мой маленький долбильщик, забирайся скорее в то местечко, из которого ты появился на свет; наслаждение, которое ты получишь, возможно, смягчит твои страдания от дефлорации, которую тебе готовят,

– Отличная мысль!
– заметил Симеон.
– Я буду содомировать своего сына, который в это время будет сношать свою мать. Как ты находишь эту сцену, отец Ив?

– Неужели ты думаешь, - отвечал тот, - что я буду спокойно взирать на это? Я займусь дефлорацией твоей дочери.

– Будь я проклят, - недовольно заметил Симеон, - но они оба - мои дети, и я хочу совокупиться с обоими. А тебе, друг мой, я предлагаю насладиться не менее обольстительным и пикантным предметом; я знаю, что, наблюдая непристойное зрелище, самому надо творить очень грязные и непристойные дела. Прочисти задницу Мартине, которая только что раскроила себе череп; она сильно страдает, и твой член усилит ее боль, отчего ты испытаешь неземное удовольствие: ты ведь понимаешь, дружище, как сладостно действует на все наши чувства страдание предмета, которым мы наслаждаемся.