– Наше поколение, считай, под корень извели, - тихо сказал он. Крохи остались, по пальцам пересчитать... Что с нашими детьми делать станете? Не отвечай, сам знаю. Соберете скопом лет через десять-двадцать у какого-нибудь вшивого города - к примеру, у той же Трои - кто идти не захочет, заставите; после кинете кость, одну на всех - мы друг дружку сами копьями переколем! А Семья с горки посмотрит, порадуется... еще лет на десять развлечения хватит.

– Откуда ты знаешь?
– захлебнулся Гермий.

– Я нас знаю. И вас знаю. Мне этого достаточно. И еще знаю, что Геракла теперь никто из Семьи пальцем не тронет. Так и будет доживать век сыном Зевса, любимцем богов! Нельзя вам его трогать - и страшно, и миф ни к чему разрушать. Я правильно понял, Лукавый?

– Правильно, лавагет. А тебе вот никогда не приходило в голову, что Семья в чем-то права? Что и впрямь: мы или вы?! Ты щиты этих семерых вояк, что под Фивы являлись, видел?

– Видел.

Иолай действительно видел семь щитов, семь трофеев, и еще тогда поразился их странной символике: на одном - герой грозит факелом небу, и надпись: "Вопреки Зевсу", на другом - воин на башне и девиз: "Сам Арей не остановит меня!"; на третьем и четвертом - Тифон и Сфинкс, чудовища, противники богов; пятый - гладко-черный щит Амфиарая-Вещего, шестой - с изображением ночного грозового неба...

И лишь седьмой - обычный.

На нем богиня вела за руку героя.

– Видел, - повторил Иолай.
– Только не хочу я об этом говорить, Гермий. Одно жаль - не дотянуться мне до Олимпа, не быть на твоем месте, Лукавый! Ну да ладно, вот помру, спущусь в Аид, встречусь с Владыкой... отведешь мою душу, Гермий? Если нет, так я сам душу отведу!..

– Ничего не выйдет.

– Почему?

– Приказ Владыки. Чтоб ноги твоей в Аиде не было. Никогда.

– Это как?
– на мгновение растерялся Иолай.

– А вот так, лавагет! Что у Владыки на уме, то тьмой покрыто. Короче, не бывать тебе в Аиде. Живи пока живется, потом броди по Гее тенью хочешь, чье-нибудь тело займи, хочешь, так скитайся... а то влезь в камень и лежи себе тыщу лет. Не знаю уж, подарок это или наказание. Только Владыка - он если решит, так Семья хоть на уши встанет, а поперек не пойдет! Понял?

Иолай встал.

– Изгоняете, значит?
– недобро усмехнулся он.
– Семья на Олимпе, тени в Аиде, Павшие в Тартаре - а Амфитрион-лавагет с Геи ни ногой?

– Впервой ли тебе?
– тихо ответил Гермий.
– Что скажешь, Амфитрион-Изгнанник?

– Скажу, Лукавый, но не то, что ты ждешь. Сказку расскажу. Жил на Крите медный великан Талос, неуязвимый исполин. И был у медного Талоса гвоздь в лодыжке, затыкавший единственное отверстие в единственной жиле Талоса. Знаешь, что было дальше, Гермий?

– Понятное дело, - удивился Лукавый.
– Гвоздь выпал, кровь вытекла, Талос умер. К чему твоя сказка, лавагет?

– А к тому, что герой должен быть - хоть один. Как гвоздь Талоса. Вырвет Семья последний гвоздь, вытечет людская вера, как кровь из медного тела - и лягут Олимпийцы мертвой грудой никому не нужного металла. Не говори потом, Лукавый, что я тебя не предупреждал!

Гермий сидел на пороге и смотрел вслед удаляющемуся человеку.

– Не скажу, - бормотал он глухо, - не скажу, лавагет... лучше бы ты ударил меня, что ли?

Крылышки на его сандалиях судорожно подергивались, словно пальцы умирающего.

15

Известие о том, что почетный гость уезжает, причем уезжает немедленно, ошеломило город.

Фиванцы изо всех сил пытались уговорить Иолая остаться на неделю... на три дня... на один!
– Иолай был непреклонен.

Ему даже показали такое священное место, о котором не знали наверняка - к добру оно или к несчастью; и потому старались замалчивать все, связанное с двойственной реликвией.

Местом этим была глубокая трещина в земле, на западе от города, возникшая совсем недавно и при странных обстоятельствах - Амфиарай-Вещий, предчувствуя разгром, умудрился-таки бежать из-под Фив на колеснице, но земля расступилась и поглотила аргонавта-прорицателя.

Никаких особых знамений при этом не произошло, и большинство ахейцев склонялись к мнению, что Амфиарая боги живым забрали на Олимп, одновременно недоумевая: зачем надо было ронять святого человека, чтобы потом вознести?

Иолай постоял над трещиной, плюнул в нее и велел запрягать.

Погостил, дескать, пора и честь знать!

– Может быть, мы в состоянии исполнить какое-нибудь твое желание? спросили фиванцы.

– Какое?
– криво ухмыльнулся Иолай, и горожане подумали, что не должен так ухмыляться молодой человек, не проживший и четверти века.
– У меня нет желаний. Разве что... когда я умру, похороните меня в толосе моего любимого деда Амфитриона. Договорились?

И, не дожидаясь ответа, пошел к колеснице, а фиванцы переглядывались за его спиной и шептались, что просьба (или шутка?) гостя граничит с кощунством.