Ростислав каялся, но где-то в глубине жила мысль: ведь Боняк действительно одержал победу. А хотя бы и волхвованием! Мальчик с детства знал, что за обладание волостью [7] придется постоянно воевать со своими и чужими. Бог в эту борьбу не вмешивается, а значит, надо справляться как получится.

Тем более что князь Володарь на него не сердился.

– Пусть воюет! Еще как потом пригодится! – говорил он, когда его младшенький являлся домой в рваной одежде, весь в пыли и в ссадинах. – Пусть знает, что можно силой воевать, а можно и хитростью.

Вместе с теми же мальчишками, подрастая, Ростислав проходил обучение – бегал, отжимался, боролся, учился владеть оружием. В двенадцать лет он тоже получил меч, а мальчишки, сыновья кметей [8] , стали его собственной ближней дружиной.

– Да твой дед был предателем! – возмущался Владимирко. – Он ведь шел сюда не нам, а князю Святополку помогать, а князь Давид его уговорил переметнуться, потому что от венгров он надеялся больше добычи взять!

– Пусть бы твой дед столько взял где-нибудь! – отзывался Ростислав. – А за предателя сейчас получишь!

Дело кончалось криком, воплями, расквашенными носами, каплями крови на утоптанной земле. Этого Володарь Ростиславич уже не одобрял. У его сыновей было слишком много внешних врагов, чтобы они могли себе позволить драться между собой.

Со временем и Ростислав это понял, да и Владимирко перестал его дразнить. Хан Боняк, хоть и помог один раз Перемышлю, всю жизнь оставался опасным врагом Русской земли, принесшим ей много зла. Князю Володарю нелегко далось то решение – привлечь поганых половцев для войны со своими братьями-христианами. Но выбирать не приходилось: князь Святополк не успокоился бы, пока не отнял у братьев Ростиславичей, Володаря и Василька, все их города.

Теперь Ростиславу было уже двадцать лет, и детские забавы давно сменились нешуточными заботами, игра в войну – настоящей войной. О том, что он сам уже успел пережить, матери рассказывали детям перед сном. Но и теперь, засыпая где-нибудь в полевом стане и слыша далеко над лесом волчий вой, он снова видел все это – ночь, луну и узкоглазого человека в волчьей шапке, поющего песню войны и победы. И что-то отзывалось в его душе на эту песнь – какой-то темный бог его предков ходил рядом, смотрел в затылок, манил за собой…

Берестъе, 1124 год, весна

Был уже почти полдень, и колокола Успенского собора усердно созывали на обедню, но княжий терем не спешил откликнуться на их призыв. Берестейский князь Юрий еще не выходил из опочивальни, и отроки [9] в верхних сенях перед горницами [10] , якобы охранявшие его покой, спали тоже, повалившись на охапки соломы и друг на друга. Князь Юрий любил погулять, и пиры у него затягивались обыкновенно до рассвета. Гридница была полна бесчувственных тел, обладатели которых вчера не сумели доползти до дружинных изб. Бояр и городских старост, которые, хотя и не слишком одобряли буйство своего князя, никогда не отказывались от его приглашений, развела по домам собственная челядь.

Таким образом, четверых гостей, отстоявших обедню в Успенском соборе в надежде, что Бог поможет их замыслам, встретили на княжьем дворе только тишина и сонная одурь.

– Поле битвы, истинный крест! – бормотал один из них, хорошо одетый, в желтой бархатной шапке, отороченной собольим мехом, по виду боярский сын. – Вот тогда под Владимиром я такое же видал…

Они стояли в сенях перед гридницей, а на пороге лежал какой-то длинноусый кметь с шишкой на лбу и таким страдальческим выражением лица, точно его пытают, а он держится из последних сил и вот-вот будет вынужден сдаться.

– А ты, Гостяйка, надеялся в храме с князем поздороваться! – поддел боярского сына один из спутников, светловолосый, с выпуклыми голубыми глазами. – Тутошних, как видно, и соборными колоколами не разбудишь.

– Разбудим! – весомо заметил третий, боярин средних лет, с сединой в рыжеватых волосах. – Как узнают, с чем прибыли, враз забегают. Ну, Коврига, чего стоишь? Пихни его как следует, а то помрет во сне без покаяния!

Последнее относилось к четвертому спутнику: тот живо нагнулся и стал трясти длинноусого, но тот только замычал во сне, причем так мучительно, словно просил добить его.

– Эй, есть тут жив человек? – во все горло заорал голубоглазый, которого звали Корило.

– Чего орешь? – Со двора в сени вошла женщина такого могучего телосложения, что гости невольно попятились. На поясе ее звенела большая связка ключей, указывая на должность. – Вы откуда, гости дорогие? – уже вежливее добавила она, разглядев хорошую одежду и уверенный вид незнакомцев. – Если к князю, то рановато еще. Обождать надо немного. Князюшка не вставал еще.